Она и не думала глядеть на него – очень-то он был ей нужен! Она глядела туда, за перила, где молочным маревом стояла стена, и Гамалей ужаснулся, увидев выражение ее лица. Был в древности такой жуткий вид казни, когда у приговоренного вынимали внутренности и, пока тот был еще жив, сжигали их у него перед глазами. Вот так они, наверное, и глядели. Она пошла прочь, и все поспешно расступились, и первым шарахнулся Самвел. На нем тоже лица не было. Все, случившееся с Кшисей, потрясло его какой-то позорной с его точки зрения потаенностью, и, продолжая любить ее не меньше, он и сейчас, не задумываясь, прыгнул бы за ней в огонь, но запросто протянуть ей руку он уже не мог.
Она подошла к перилам и остановилась, все так же всматриваясь в проклятую запредельность кемитского мира. Ну на кой ляд, скажите пожалуйста, она туда вперилась? Ведь на кого-то из тутошних надо было смотреть, с любовью ли, с укоризной или просто сквозь… Ведь ЭТОТ был здесь, по сию сторону. Так что же происходило?
А вот что: Кшися оттолкнулась от перил, порхнула к витой лестнице и заскользила, заструилась вниз как-то независимо от ступеней, словно ее белые сандалии их и не касались; так же невесомо перелетела она через лужайку, развела руками ветви тоненьких осинок, подступавших к самой стене, словно стремительно проплывая сквозь них, и вдруг исчезла, поглотилась стеной… Нет. Показалось, просто платье ее, и волосы, и руки, уже не белые, а пепельные в сумрачном свете невидной пока луны, в момент удара слились со студенистой непрозрачностью стены, но в следующий миг девушку отбросило обратно, и она, едва удержавшись на ногах, разом съежилась и пошла прочь, обхватив руками плечи, и сквозь строй осинок она уже не проплыла, а продралась, как сквозь терновник, и если бы этому можно было поверить, то Гамалей поклялся бы, что одна из веток потянулась за Кшисей и цепко охватила ее запястье, так что пришлось досадливо дернуться, чтобы освободиться; и трава, недавно скошенная трава невесть как поднялась чуть не до колен, оплетая ноги… Это было наваждением, но именно тем наваждением, которого так ждал Гамалей, – если не люди, то хотя бы деревья и травы пытались задержать ее здесь.
– Да остановите же ее! – крикнул он, бросаясь к Абоянцеву. – Остановите ее, потому что если она сейчас улетит – это все, все! И больше ничего будет не нужно, потому что, отпустив ее, мы в последний и окончательный раз поступим НЕ ТАК, и это уже будет бесповоротно…
Он вдруг осознал всю бессвязность своей скороговорки и, застонав, обхватил голову руками:
– Поймите, Салтан, что мы не имеем права щадить своих больше, чем… я чуть было не сказал – чужих. Мы – частица мира, по-человечески равного тому, кемитскому, и мы не имеем права спасать своих, когда гибнут кемиты, мы должны мучиться всеми земными бедами, сходить с ума от всех земных страстей, умирать во всех земных муках… Только тогда мы перестанем быть для них «чужими Богами», только тогда они поверят нам, когда мы…
– Тревога! – взревел где-то внизу трубным гласом Сэр Найджел. – Общая тревога!!!
Все бросились к балюстраде и свесились вниз: лужайка мирно серебрилась, и маленький робот, ощетинившийся сзади и спереди вертикальными рядами разнокалиберных десинторных стволов, выглядел донельзя опереточно.
Гамалей поискал глазами Кшисю: она даже не потрудилась обернуться на истошный вопль так не к месту взыгравшего робота и тихо исчезла в галерее первого этажа.
– Тревога! – еще раз каркнул Сэр Найджел.
– Доложи обстановку! – сложив рупором ладони, крикнул ему сверху Алексаша.
Робот покрутился на пятке, словно дервиш, и вдруг упер весь ряд передних стволов прямо в землю. «Ааа-ларм, ааа-ларм, ааа-ларм», – бормотал он, притаптывая в такт кованым копытом.
– Рехнулся, – заключил Меткаф. – Говорил же, что не надо на роботов ставить анализаторы нашего пси-поля. Естественно, предохранители полетели…
– Хоть обстановку-то разрядил, – буркнул Наташа.
Вот чего не надо было совершенно, так это разряжать обстановку. Только в накаленной атмосфере и могла дойти до всех истина, открывшаяся Гамалею, но эта титанировая дубина в припадке самообороны свела все к нулю.
А истина была предельно проста: «Если мы действительно не Боги, а люди, то все должно быть на равных, и, придя в мир, где не милуют ни женщин, ни детей, мы должны прежде всего спасать ИХ женщин и ИХ детей. А не своих – у них на глазах…»
Он проговорил эту фразу про себя и вдруг осознал, что так и не отдал себе отчет в том, чем была для него Кшися: женщиной или ребенком? Он ведь всегда так был уверен во втором, так уверен, что в этой уверенности определенно было что-то подозрительное. Белейшая Кристина…
