В каких-то пяти шагах стоял Инебел, здоровый и невредимый, и не просто стоял – быстро рисовал что-то травяной кистью, блудодей проклятый, постоянно оглядываясь через плечо на обиталище ложных своих Богов!
Может, и бывает мера ненависти, но только не про такой она час! Потому как глаза аж кровью застлало, и ни страха, ни раздумья – только схватить, и повалить, и топтать, и жечь!..
Жечь!
Он оттолкнулся от забора, перемахнул через арык и с юношеской легкостью помчался вверх по дороге – прямо на сидящих в пыли скоков.
– Жечь! – кричал он, и руки его, утратившие былую округлость, метались, словно языки пламени. – Жечь «нечестивца», избегнувшего кары Божьей! Жечь святотатца, обманувшего огонь святожарища! Вязать, топтать и жечь!..
Разом вздыбилась шестерка скоков, словно дернули их за веревочки, которые подвязывают к «нечестивцам»; разом взметнулись легкие наплечники, и Аруна как будто смело с их пути. Они дружным галопом слетели вниз, на луг, а следом и вторая шестерка, и третья подоспевала, а Арун все трясся, вжавшись носом в жесткую щетинку обочинной травы.
И не собственная смелость – вздумал скоками повелевать! – и не их непонятное, безоговорочное послушание… Не это довело его до того, что ничком плюхнулся вниз.
Страшная картина увиделась ему, когда взметнулась серая ткань наплечников: на груди каждого скока было нарисовано запретнейшее из запретных – огромный, широко раскрытый глаз, означающий пробуждение гневных Богов!
Третья шестерка скоков протопала над ним, обдав его душной пылью, а он так и лежал, закрыв обеими руками свою многомудрую, хитроумную круглую голову.
А когда он наконец поднял ее, душная терпкая гарь живой листвы стлалась по земле, и Арун увидел, что одинокое дерево, прижавшееся к забору со стороны двора, занялось дымным пламенем, которое нехотя подымается к бесформенному свертку тряпья, привязанному к толстой средней ветви.
Не жрецы, а он, он повелел скокам – и его повеление выполнили. Началось его время!
Он, переваливаясь с боку на бок, приподнялся на четвереньки, попытался встать. Ноги не держали. Эти мгновенно сменяющие друг друга ощущения панического страха и неистового ликования так измотали его, что сейчас он не сделал бы и шагу, предложи ему все сокровища Храмовища.
И все-таки он пошел. Поковылял, заскользил вниз, на прежнее место, где, тупо глядя в огонь, четкими шестерками сидели в траве сделавшие свое дело скоки, – сидели, старательно прикрыв наплечниками жуткую, непонятно для чего вытатуированную распахнутость пробужденного Божьего Ока. И где неверными контурами обозначился на белой стене забора наспех набросанный диковинный рисунок – обиталище Нездешних Богов, объятое пламенем.
Но горело не обиталище, никому не нужное, никого никуда не позвавшее, – горел Инебел нечестивый, Инебел мыследерзкий, Инебел непокорный, почему-то не захотевший стать первейшим и преданнейшим из его учеников… И то ли вслух, то ли одним хрипом пересохшего рта: «Вот я здесь, мудрый, живой и сытый, а ты – где теперь ты?»
И тотчас же сверху, словно этот мысленный вызов был услышан, донесся ответный крик, в котором звучали радость и надежда:
– Арун! Учитель!
Вот оно, торжество!
Вот она, просьба о пощаде, клятва в покорности!
Поздно только.
– Что тебе, преданный гневу Богов?
– Арун, слушай меня! Они идут убивать! Беги в город – пусть прячут детей… особенно – худородных… – Инебел зашелся в кашле: дым уже подобрался, душил. – Худородки ведь тоже дети! Спеши, учитель!..
Попятился Арун, ноги снова согнулись в коленях. Ну до чего же паскудный день – то вверх, то вниз, то в чистую воду, то в сливной арык! Дети ему дались, худородки чужие, а?
И еще – «они идут убивать»… Кто – жрецы, скоки? А ведь похоже… Тогда – предупредить, только не мелюзгу, под ногами кишащую, что и народить-то ничего не стоит, а своих, самых нужных, самых верных, без которых жизнь потеряет всякий смысл…
Он метнулся обратно, к улице, понял – поздно. Потому что весь контур черных Уступов полыхал яростными, бесшумными огнями, на площади вокруг Храма, запруженной пестрой толпой (и когда успели?..), – скачущие вверх и вниз факелы, словно они попали в лапы синеухим обезьянам. Жрецы там, значит. А скоки – внизу каждой улицы. Ждут. И на вершине Уступов огненные глаза зажглись – сами собой.
Значит, сейчас ринутся в город. Не успеть. Думай, Арун многомудрый, думай… Когда не успеть предупредить, следует беду в другое русло отвести.
Худородки!
Он-то знает, в каких они дворах, он-то может указать! Вот туда-то гнев жрецов Божьих и стравим, взявшись умеючи!
Уже в который раз он велит разогнуться своей ноющей спине, приказывает выпрямиться своим заходящимся мелкой дрожью коленям… Беги, Арун! Подымай хамский люд – много их в городе, на тебя, многомудрого, десять раз по десять полнейших кретинов. Только кликни – отзовутся.
И он кричит:
– Бей худород… ик! – и поперхнулся собственным криком.
Горло перехлестнуло тоненькой петлей – даже руками схватил, будто такое разорвать можно… Душит! Душит, проклятый, как тогда жреца преподобного задушил. Боги, Боги сладкопочиющие, помогите!..
