— Честно говоря, — проговорила Симона, — я не помню толком, что было именно в пятом. Помню только наш город. Нант. Проходил? Летний полосатый город, весь в тентах и маркизах. — Симона снова улеглась на спину, полузакрыла глаза и стала смотреть на небо сквозь длинные прямые ресницы. Вот сказала тебе: "Нант" — и сразу все небо стало полосатым такие бледные желтые и чуть голубоватые полосы… Подкрадется кто-нибудь, дернет за шнурок — и все эти полосы начнут медленно-медленно падать на лицо…
— Тетя Симона, — сказал мальчик, — вы не хотите улетать с Земли, да?
Симона быстро посмотрела на него:
— А ты знаешь, что такое — улететь?
— Это значит — подняться в воздух.
— И нет. Это значит — сказать: "Ну, поехали" — и больше не быть на Земле. А ты знаешь, что такое — Земля?
Мальчик посмотрел на нее. Симона раскинула руки и набрала полные горсти травы; трава, смятая сильными ладонями, терпко и непонятно запахла.
— Знаю, — сказал Митька и еще раз посмотрел на нее — до чего же огромная, как две мамы сразу. — Земля — это очень-очень большое, но все-таки "Арамис" — это не Земля.
Симона усмехнулась.
— Знает. — Она поднесла ладони к глазам — трава оставила резкие белые и красные полосы. — Ну, а самое главное: что такое — хотеть?
Митька смотрел круглыми глазами и молчал.
Ираида Васильевна испытывала какое-то мучительное ощущение, — будто эта женщина делала с ее сыном что-то, не принятое у людей, словно она поставила его голышом на свою огромную ладонь и не то сама рассматривает, не то показывает его самому себе в зеркало.
— Ну, ладно, — сказала Симона примирительно; угадывая мысли Ираиды Васильевны. — Не знаешь — потом узнаешь. А улетать с Земли мне действительно не хочется: уж больно она громадная, не везде порядок. Вот приложить бы руки…
— Как это — не везде порядок? — подскочил Митька. — Значит, мы еще сможем…
— Симона, — сказала Ираида Васильевна умоляюще, — я прошу вас, Симона, все-таки у них в школе даются определенные установки…
"О господи, — подумала Симона, — да неужели же она не понимает, что одной такой фразой — об определенных установках — она заронит в этого умного детеныша больше сомнений, чем я со всеми своими откровениями?»
— Сможете, сможете, — поспешила она заверить мальчика. — На ваш век приключений хватит. Вон, на острове Врангеля кто-то систематически ворует пингвиньи яйца, а ведь туда эвакуировали самую крупную колонию аделей. На Мадагаскаре кислотные дожди выпали — значит, на экваторе кто-то из сталелитейщиков хулиганит. Да мало ли что… Так что кончай биофак — и в экопатрульную службу.
Митька как-то поскучнел, и Симона его поняла: в пятом классе окончание вуза — это где-то в следующем столетье.
— Да-а, — протянул он, — вам-то хорошо, а тут пока выучишься, все будет нормально, как в ботаническом саду.
— Марс останется… Ганимед.
— А туда можно? Добровольцем?
Симона почувствовала, что пора над ним сжалиться, да и над Ираидой Васильевной тоже:
— Вот не могу тебе пообещать определенно. Но ты не горюй, мы ведь еще до звезд не добрались. Пока только свою Солнечную приводим в порядок. А представляешь себе, сколько дел прибавится, когда свяжемся с другими планетами? Ведь там еще столько революций впереди. Прилетишь к каким-нибудь таукитянам или альфа-эриданцам — а у них рабовладение. Или первобытное общество.
Глаза у Митьки разгорелись еще пуще:
— Это уже не экопатруль, — сказал он, почесывая ладошки, — это уже Спартак или Че Гевара, язык только выучить…
Симона развела руками:
— Увы, вышеозначенные товарищи были, так сказать, аборигенами Земли.
— Жалко, — вырвалось у Митьки.
— Жалко, — согласилась Симона. — Такое удовольствие — подраться, когда это официально разрешается.
Ираида Васильевна закашляла.
— Мама, — сказал Митька, — ты не волнуйся, я же понимаю, что тетя Симона все шутит.
А Симона вовсе не шутила. Просто с тех самых пор, как завернутые в шкуры дикареныши перестали заниматься только тем, что сторожили огонь и играли в обглоданные косточки, с тех самых пор, как первые человечки потопали к первому учителю, прижимая к животу глиняные таблички, — люди берегли своих детей от излишних раздумий и дружно говорили им, что все на свете хорошо, справедливо, и пятью пять — двадцать пять.
— Ну, и последний вопрос: сколько будет пятью пять?
— Это как посмотреть, — сказал Митька, потому что этой тете нельзя было отвечать, как в школе. — Если в десятичной системе и на Земле, то — двадцать пять.
Симона опять рассмеялась:
— А в другой Галактике? На Сенсерионе, скажем?
— Это надо подумать, — солидно сказал Митька.
— Ну вот, — Симона сделала руками — «ну вот», — ему «надо подумать» — а вы всё чего-то боитесь. И вообще мобиль летит.
Она легко поднялась.
— Ну, сынуля… — сказала Ираида Васильевна и, опустив руки, вся как-то наклонилась и подалась вперед.
Митька простодушно повис у нее на шее, чмокнул где-то возле уха. Потом смутился и боком-боком пошел к Симоне.
«Неужели же и я с моей Маришкой — такая клуша, если смотреть со стороны?» — подумала Симона.
— Ну, человеческий детеныш, следи тут без нас за Землей, чтоб порядок был. А до звезд мы с тобой еще доберемся.
