"Арамис" посвистел, погукал и вдруг ответил мужским голосом. Это было так непривычно, что Симона даже головой помотала.
— Аду, — сказала она, — Аду Шлезингер.
Передача вдруг стала на редкость чистой, было даже слышно, как Ада, стуча каблуками, подходит к фону.
— Что с Пашкой? — закричала Симона, не дожидаясь, пока Ада отзовется первой.
— Улетела, — немного помолчав, спокойно проговорила Ада.
— Как?..
— Подвернулся попутный "муравей", и улетела. Она ведь у нас больше не работает.
— Ты с ума сошла! Неужели нельзя было ее задержать до моего возвращения…
— Буду я такую удерживать! — красивым, чуть грассирующим голосом звонко сказала Ада.
Симона выключила фон.
— Дура, — негромко проговорила она, — дура, смазливая кукла… Ты не знаешь, Митька, когда над вами пройдет трансокеанский?
— В пять пятьдесят, кажется.
— Сбегай к щиту обслуживания, закажи спуск.
И вот Митька сидел на краю взлетной, завернувшись в Симонину куртку и выставив коленки.
— А это обязательно — улетать сегодня? — неожиданно спросил он.
Симона на какой-то миг помедлила — что осветить; но Митькин взгляд был короток, короче протянутой руки, и под этим взглядом Симона снова подумала: как же легко с этим мальчишкой — только говори правду, одну только правду, чтобы потом и в воспоминании нельзя было бы отыскать ни одной крупинки лжи, и она ответила:
— Нет, необязательно. Потому что скорее всего — уже поздно.
И вдруг почувствовала, что своим отлетом она отнимала у него последнюю крупинку реального существования его мамы.
И Митька это понял.
— Теть Симона, — сказал он, и голос его непрошенно задрожал, — но ведь могло же, могло быть все как-то по-другому?
— Да, — ответила Симона, — могло. Это был случайный удар. Нелепо так. Кажется, об угол регенератора.
— А разве мама была не у пульта?
— Нет, — сказала Симона, — она и Ада только успели вбежать.
Глупый, ох какой глупый. Героическая смерть у пульта станции. А может, не стоит — что об угол регенератора и прочий натурализм? Мальчишка все-таки, ему нужно сказать: "При исполнении служебных обязанностей, на своем посту…"
Митька вовсе лег на живот, ткнулся носом в траву и тихим, отчаянным голосом проговорил:
— Ну как же это, тетя Симона, что мамы нет? Что совсем-совсем ее нет? Ну что-то должно остаться?
Симона неслышно подвинулась ближе, но не стала ни трогать, ни гладить; она и сама толком не знала что осталось, такое ведь только чувствуешь.
Мобиль запаздывал, и солнце вставало из-за края посадочной площадки, как из синего моря; огненный диск его был не по-утреннему багров и неослепителен, полосы рваных туч, нависая над ним, придавливали его к земле, и, не зная времени, трудно было бы сказать, что это — восход или закат.
— "…и на том месте, где оно закатилось, — тихо прочитала Симона, — так же спокойно, как спокойно взошло на небо, алое сиянье стоит еще недолгое время над потемневшей землей…"
— Спокойно? — Митька взвился на месте, лицо его совсем почернело.
Симона прикрыла глаза, представила себе сейчас Паолу… Или то, что осталось от Паолы. Нет, рано еще об этом говорить Митьке. Он по-звериному сверкнет глазами и снова скажет: «Так ей и надо».
— Когда человек умирает, выполнив свой долг, он всегда умирает спокойно, — сказала Симона, и по передернувшемуся лицу мальчика поняла, что вот в первый раз сказала не то, что надо. Это не было неправдой, но не такой разговор был сейчас, чтобы кончать его хрестоматийной истиной.
А тут, как на грех, из-за леса вынырнул мобиль.
Симона тяжело поднялась.
— Симона… — сказал Митька и запнулся, потому что вдруг обнаружил, что не знает ее отчества. Но он упрямо мотнул головой и продолжал — Возьмите меня с собой. На станцию. Я буду вместо этой… Пинкстоун. Были же юнги на кораблях. Вот и я… пока не пришлют замену — я буду как юнга. А? Теть Симона, вы возьмите меня, я все равно сейчас тут в школе торчать не буду, я все равно убегу, мне нужно что-нибудь делать, понимаете? Я найду себе дело, но только лучше, если вы меня по-хорошему возьмете.
Симона и так понимала, что он прав, и стиснула зубы, и сказала:
— Учись, несмышленыш, это для тебя сейчас наиглавнейшее дело. А вместо… Вместо выбывшего члена экипажа мы кибера приспособим. Или ты всерьез хочешь — чашечки с кофе подавать?
Митька поковырял носком сандалии землю, сказал уже совсем тихо:
— Это вы всё только говорите. А сами вы на моем месте — вот вы, что бы вы делали?
«Ну, это уже легко, — подумала Симона. — Как это легко — говорить с человеком».
— Я бы собрала ребят, выкрала ракету и перехватила этого «муравья» с арестованными космолетчиками. Пусть они — убийцы и работорговцы, и все-таки их надо было судить. Я отбила бы их и доставила в наше отделение Комитета космоса. Вот так.
У Митьки загорелись глаза.
— Так, теть Симона…
— Поздно, — сказала Симона. — Они же передали, что приговор приведен в исполнение. Вчера нужно было думать.
Мобиль, тихонько ворча, подполз к ним и остановился в полутора метрах. Казалось, еще немного, и он подтолкнет их своим носом — пора, мол.
Симона протянула руку:
— Салюд, человек.
