В своем психологическом триллере известный американский писатель погружает читателя в преступный мир современного Нью-Йорка.Не поверив в «самоубийство» своего брата, Майкл Фридлэндер начинает самостоятельное расследование, в ходе которого сталкивается с тайными пружинами, приводящими в действие мир жестокости и убийств.
Не сновидение жизнь. Бейте же, бейте тревогу!
Мы падаем с лестниц, вгрызаясь во влажную землю,
Или сходим по лезвию снега со свитой мертвых пионов.
Но нет ни сна, ни забвенья. Только живое тело,
Поцелуй заплетает губы паутиной кровавых жилок;
а кто мучится болью, будет мучиться вечно,
и кто смерти боится, ее пронесет на плечах.
Эвану Кейлеру снилась подземка, — и ничего удивительного: он долгие годы работал вагоновожатым и на пенсии привык к этим снам. Прошлое въелось в подсознание, и ему уже давно пришлось смириться с мыслью, что оно будет преследовать его до последнего дня.
Вдруг он проснулся и сел — ему показалось, что послышался звук захлопнувшейся дверцы автомобиля. Лаяли собаки, впрочем, они всегда не дают покоя по ночам, обезумев от жары и голода. По крыше его двухкомнатного домика стучали капли дождя, но он вслушивался в другие звуки: сначала различил голоса, потом услышал шаги. Заглушаемые стуком дождя, они были едва слышны — кто-то шел мимо его домика по полусгнившим доскам пирса, ведущего от дороги к каналу. Стали различимы приглушенные голоса двух мужчин, взволнованно доказывающих что-то друг другу, что именно — уловить было невозможно…
Эвану Кейлеру только что перевалило за семьдесят, и его тело одолевали старческие недуги — артрит и плохое кровообращение: в зимние дни коченели кончики пальцев рук, немели ступни, отказывали ноги. К тому же, овдовев десять лет назад, он чувствовал себя страшно одиноким и беззащитным, ему меньше всего хотелось неприятностей, а этот ночной визит не сулил ничего хорошего.
Голоса и звуки шагов приближались, затем стали удаляться. Заставив двигаться свои непослушные члены, Кейлер с трудом выбрался из постели и, хотя на дворе стоял июнь, промозглая предутренняя сырость сразу пробрала его до костей. Не включая света, подошел к окну, выглянул наружу — ничего не видно. Понемногу его глаза, привыкая к предрассветным сумеркам, начали различать очертания соседних домов, пирс, волнующуюся гладь канала — никакого намека на то, что этот мир состоит из живых красок. Снова послышались удалявшиеся шаги, значит, они не были плодом его воображения.
Он подошел к другому окну, раздвинул занавески ровно настолько, чтобы, оставаясь незамеченным, увидеть конец пирса. Привязанный там рассохшийся ялик, покачиваясь на волнах, ритмично бился бортом о стояк дощатого настила и гремел железной цепью.
Ночных гостей было не двое, как ему показалось сначала, а трое — два мужчины и женщина, которая держалась как-то неуверенно — мужчины подддерживали ее с двух сторон под руки. Ее длинные волосы трепал легкий ветерок. Одетая только в шорты и футболку, босоногая, она произвела на Кейлера довольно странное впечатление: ей, наверное, следовало бы сначала хорошенько подумать, прежде чем выходить на прогулку в холодную ночь так легко одетой.
Три фигуры виднелись на краю пирса, и Кейлеру показалось, что женщина почти не держится на ногах, да и весь ее облик выдавал рвавшееся наружу отчаяние. Все это начинало ему не нравиться, а когда женщина осела на дощатый настил, до него дошел весь ужас происходящего. Он отпрянул от окна, увидев, как мужчины, приподняв казавшееся безжизненным тело, бросили его в воду — раздался всплеск, окончательно убедивший в реальности увиденного.
Мужчины, одетые в плащи свободного покроя, один — в шляпе, а другой — простоволосый, но с зонтиком, — постояли еще немного на краю пирса и, видимо, убедившись, что волны надежно поглотили женщину, повернулись и пошли обратно.
Испугавшись, что его могут заметить, Кейлер отпрянул от окна и попятился в спасительную темноту комнаты, сердце бешено стучало, лоб покрылся испариной — шаги приближались неспешно и неумолимо, но мужчины уже не пререкались и шли молча, успев высказать друг другу все, что хотели, несколькими минутами раньше.
Когда они поровнялись с его домом и звук шагов замер, Кейлер посчитал себя уже конченым человеком и приготовился к худшему: сейчас выломают дверь, ворвутся в дом и убьют его. Забившись в угол комнаты и дрожа от страха, он ждал неминуемого конца, но прежде чем успел распрощаться с жизнью, шаги возобновились, вернулось чувство неосознанного идиотизма.
Хлопнули дверцы машины, зарокотал мотор. Преодолев остаточный страх, на негнущихся ногах Кейлер доковылял до окна и выглянул наружу. Свет фар почти ослепил его, и машина, развернувшись, умчалась прочь. В его памяти ничего не осталось — ни марка автомобиля, ни его цвет, все предметы видимого мира в эти предрассветные сумерки казались Кейлеру серыми.
