Сделав небольшой круг мимо совсем заросшего розария Ирэн, где прежде разводил свои папоротники старый Джолион, они вышли к дому сзади. Они остановились на краю сада у старого дуба, с которого уже не свисали качели, и осмотрелись. Перед ними простирался луг, убегая к строю лиственниц, давно не знавших ухода, а дальше мерцая синевой десяти тысяч колокольчиков. Позади них, грезя на солнце, высился старый дом, источник форсайтских историй и легенд.
Холли удовлетворенно вздохнула. Декорации ее детства, единственный ее родной дом до брака с Вэлом.
– Дивное место. Такое безмятежное, такое… вневременное.
– Над творениями гения время не властно, – резко ответила Джун.
Она крепче прижала сумочку к узкой плоской груди и покачнулась на каблуках. Ей дом рассказывал совсем другую историю. Холли вспоминала детство с отцом и дедом, клички лошадей, которых она любила, на которых ездила давным-давно. И первый поцелуй Вэла. Но воспоминания Джун уходили в еще большую даль. Она вспомнила архитектора, построившего дом, в буквальном смысле слова гения этого места, с которым она была помолвлена все эти миллионы мгновений тому назад.
Холли кое-что знала и почувствовала, что нужно поддержать огонек нежной памяти.
– Каким он был, Джун? Я ведь не знаю.
– Фил? Он был… он был замечательным! – Она встала на цыпочки, словно стараясь увидеть проходящего мимо героя. – Он пренебрегал условностями, людским мнением – и жил только ради искусства!
Тут Джун переписала историю заново. Было время, когда Босини любил – так глубоко и сильно, что готов был отказаться от всего: от своего искусства, карьеры и от Джун.
– Он создал здесь монумент, – сказала она, оборачиваясь к дому.
– Искусству и Красоте.
– Да! Фил преклонялся перед ними.
Это подтверждение, казалось, воскресило прошлые события слишком четко, и ее исправленная версия утратила убедительность. Яростная гримаса превратилась в судорогу, а затем исчезла.
– Дедушка любил Робин-Хилл, и папа тоже. Я иногда думаю… Не умри папа так внезапно, дом и сейчас бы принадлежал семье.
– Да, – откликнулась Джун. – Просто позор…
Холли приняла это за подтверждение собственных чувств, но Джун стремительно продолжала:
– И так бессмысленно! Тут следовало жить Джону и Флер!
Брови Холли невольно приподнялись. Она считала само собой разумеющимся, что об этом несостоявшемся браке жалеть никак не следовало.
– Ты же не думаешь, что Джон мог быть счастлив с Флер?
– А был ли он по-настоящему счастлив без нее?
Гримаса вернулась, и Джун обвела яростным взглядом четыре обвитых плющом угла дома перед собой.
– В любом случае, – продолжала она настойчиво, – ему не следовало мешать. Им обоим следовало бы предоставить шанс!
Холли не знала, что ответить. Ей дали шанс, и всем своим счастьем она была обязана этому – как сама Флер не постеснялась указать ей, когда они виделись в последний раз. И Джун тоже было отказано в ее шансе – это сквозило в ее словах. Но ведь действующие лица драмы не исчерпывались двумя юными влюбленными, и Холли вступилась за других.
– Я знаю, папа был против, Джун. И Ирэн…
– Ирэн следовало смириться! – вскричала Джун и топнула ногой. В ее голосе отозвалось что-то прощенное, но не забытое. Холли знала, что любые ее слова могут оказаться опасными.
В тишине закуковала кукушка, словно игла застряла в бороздке пластинки.
– Эта птица повторяется, – нетерпеливо сказала Джун. – Едем?
Возвращаясь, они увидели фургон, припаркованный на обочине у ворот. Когда Холли поравнялась с ним, молодой рабочий, видимо, решив, что она хозяйка дома, прикоснулся к кепке и вылез из кабины. Он начал прибивать шест к столбу ворот.
Холли и Джун обе посмотрели влево, прежде чем выехать на шоссе, и обе увидели доску с надписью на шесте.
Броскими черными буквами под фамилией известного лондонского агента по продаже недвижимости была выведена неуклюжая, но точная по смыслу фраза:
Глава 4
Новый Великий Старец
Забрезжил конец того, что называли «странной войной», и Флер, чья натура не терпела никакого принуждения, словно вырвалась на свободу. Как разразившийся перед грозой дождь (хотя грозы она ненавидела) освежает воздух, так рассеялись гнетущее ожидание и неуверенность, а с ними исчезло и жуткое ощущение, что она зажата в тисках, – ощущение, особенно для нее невыносимое. Примерно полгода назад Флер казалось, что она пристрелит следующего, кто посмеет сказать ей «к Рождеству все кончится». Она хотела, чтобы началось по-настоящему, – пусть надолго, пусть потребовав отчаянных усилий, и хотела быть в самом центре, когда начнется. Только это, только полная отдача «делу войны», могли полностью ее удовлетворить.