А когда Труди начала переводить, Джун выяснила, что он вовсе не из Эссена, а просто голоден, поскольку по-немецки «эссен» значит «питаться». Горничная принесла ему хлеба с сыром и стаканчик вина, объяснив с обычным своим сильнейшим акцентом:
– Он попросил вот это.
Джун отмахнулась от ее объяснений: она бы угостила его и икрой, будь на кухне икра. Ее личико приняло выражение восторженного исступления, которое свойственно византийским мученикам. Перед ней было величайшее сокровище, какое только могла подарить ей жизнь, – гений снова нашел ее.
На следующее утро, снабдив Джулиуса красками и холстом у себя в студии и приказав Труди выполнять малейшие его желания, Джун вогнала на место шляпную булавку, взяла сумочку, противогаз, зонтик и отправилась в город. Появление этого нового «гадкого утенка» мгновенно воскресило в ее жилах страсть и целеустремленность. Среди писем, доставленных в субботу в пустой дом, оказалось письмо от Бориса Струмоловски, некогда в течение многих лет «гадкого из гадких», а затем уютно устроившегося в Париже. Для темпераментного славянина было весьма типично, что он не подумал о том, чтобы Джулиус сам отвез его письмо. В нем он рекомендовал ей немецкого художника, и теперь стало ясно, почему тот на пороге так настойчиво повторял свою фамилию. На протяжении вечера Джун с помощью Труди узнала всю его историю. Теперь ей предстояло выиграть бой, найти помощь, заручиться поддержкой – теперь ей предстояла битва! Жизнь вновь стала увлекательной.
Пьянящая радость не позволила Джун ждать автобуса. Тот, кто придумал афоризм: «Через минуту подойдет следующий», явно никогда не зависел в своих передвижениях от номера двадцать седьмого в Чизике. Двести ярдов до станции метро она прошла, побив личный рекорд, двигаясь как осиное гнездо на колесиках, и купила в кассе билет за шесть пенсов.
На платформе она увидела плакат:
«Бездумная болтовня стоит многих жизней».
Джун презрительно на него покосилась. Какое глупое предупреждение! С какой стати она завяжет разговор с кем-либо в этих ордах – от которых пахнет тем, что они ели за завтраком, которые жуют дешевые сласти – с кем приходится толкаться в метро в эти дни? Невообразимо! Она сосредоточила грозный взгляд на нижнем углу плаката и обнаружила, что ответственность за него лежит на министерстве информации. Хм! При чем тут информация? Нелепо, навязчиво – и только. Полная бесплодность идеи и очень посредственный рисунок. А главное, напрасный перевод бумаги. И если бы в эту секунду не подошел ее поезд, она успела бы решить, что об этом следует написать возмущенное письмо. Но поезд подошел, Джун энергично вошла в вагон, опустилась на свободное сиденье, положила сумочку и противогаз на колени и ловко поставила кончик зонтика на чувствительную мозоль соседа. Когда он привскочил в безмолвном протесте, она кивнула ему и утешилась мыслью, что хорошие манеры, война или не война, все-таки в Лондоне исчезли не совсем.
За завтраком на Саут-сквер царило напряженное молчание. Киту предстояло явиться для прохождения службы только через неделю, и он один ел с аппетитом. Флер не желала говорить с сыном и упорно отводила взгляд, когда Майкл пытался его перехватить. Майкл думал, что мог бы многое сказать им обоим, но только с глазу на глаз, а потому тоже был вынужден хранить молчание. «Per ardua ad astra», – думал он. – «Ценой тяжких испытаний увидим мы звезды». В половине десятого, решив, что матери с сыном лучше не мозолить глаза друг другу, Майкл повез Кита к своему портному заказать военную форму. Флер ушла с чашкой кофе в гостиную.
Там она добрый час пребывала в мрачных раздумьях, но не из-за Кита. Она оставила эту тему, признав, что от нее тут ничего не зависит, и вернулась к той, которая касалась только ее.
Время, проведенное над чашкой кофе, позволило Флер понять свое положение с полной ясностью. Если она действительно хочет получить Джона, вернуть его в свою жизнь раз и навсегда, то необходимо распахнуть дверь, через которую он уже стремится войти. Да, сказать просто. Но, пришла она к выводу, возможно, и сделать не так уж трудно. Как она уже решила, ее жизнь служит ей наилучшим камуфляжем. Кто заподозрит ее в скрытых побуждениях, если каждое ее действие будет открыто для обозрения? На этот раз никто не усомнится – и в первую очередь сам Джон.
Одно было твердо: ее первый ход должен быть прямым и откровенным. В прошлый раз он отказался от связи с ней, так как это подразумевало необходимость скрывать и обманывать, хотя она и предлагала взять все бремя на себя. Не в натуре Джона было кривить душой, прятаться, эта его несносная совесть не поддавалась ни на какие ее усилия. Однако теперь ее быстрый ум нащупал напрашивающееся решение этой трудности: использовать его несгибаемую честность в своих целях, сделать из нее рычаг, который опрокинет его сопротивление.