– Возможно, возможно. И ты действительно купил их полный список? Прогоревших поэтов? Энергичных эссеистов?..
– Нудных новеллистов. Всю компашку. По большей части сухостой, как и все прочие. Но Мессенджер нашел ответ. Военные мемуары, старина! И среди самых первых – твои. Потанцуем?
Супружеские пары превратились в танцевальные. Под «Майское утро» Майкл и Флер крепко обнялись в квикстепе.
– Он серьезно, Майкл?
– С Вивианом все может быть. И в этой идее что-то есть.
– Хм-м! «Военный дневник заднескамеечника». Звучит многообещающе!
– Подзаголовок: «Те также служат». Ну, он посвятил жизнь тому, чтобы растранжирить свое наследство, было бы невежливо попытаться помешать ему сейчас. Не попросить ли у него аванс?
Они успели еще раз обойти круг, прежде чем песня кончилась. Майкл уже собрался отвести ее назад к столику, но тут Флер сказала:
– Давай еще один.
Майкл был счастлив согласиться. И почувствовал себя еще счастливее, когда певец объявил о смене темпа.
– Медленный фокстрот, дамы и господа, – произнес певец своим быстрым, веселым голосом с легчайшим акцентом. – Я был бы рад посвятить его мистеру Гитлеру – он называется «Виновен». – По залу прошелестел смех. – И не бойтесь воздушных налетов: за всю мою жизнь ни единого попадания!
Зазвучала музыка, смех затих, и он запел в своей неподражаемой манере:
Разве это грех, разве преступление,
Если я тебя, любимая, люблю…
Майкл вслушивался в слова, под которые они двигались по паркету.
Если преступленье, значит, я виновен —
Я виновен в том, что люблю тебя…
Держа Флер в объятиях, чувствуя, как их тела движутся в едином медленном ритме, Майкл отбросил свои последние страхи. Он прильнул лицом к ее волосам, глубоко вдохнул ее аромат и улыбнулся.
Прижимая голову к плечу мужа, ощущая на спине его руку, Флер тоже слушала слова песни. И тоже начала улыбаться.
Глава 1
Те также служат
Последнее время в «Ремуве» царило радужное настроение, и винный комитет, поддавшись ему, разрешил расходовать последние запасы коньяка. Неделю назад был освобожден Париж, и союзные армии наконец-то устремились к немецкой и голландской границе. Кроме того – вообразить только! – наступила пятая годовщина объявления войны. Флер была в Ричмонде в своем доме отдыха для летчиков, и Майкл завернул перекусить в клуб. Он взял рюмку коньяку, но не отпил, когда предложили тост:
– За безоговорочную капитуляцию!
Майкл с тем же успехом выпил бы за вероятность ясной погоды. Только что были получены подробности о заговоре фон Штауффенберга, покушавшегося на Гитлера в Растенберге, но безуспешно, и Майкл, вопреки общему мнению, считал, что, содействуй союзники антинацистскому движению внутри Третьего рейха, война кончилась бы задолго до этой годовщины. Он вызвал град насмешек, когда месяц назад высказал свое мнение во время дебатов в палате общин, и на этот раз тоже.
Особенно ядовит был Эндовер:
– Чертова ирония! Вы, пацифисты, готовы оставить «хорошим» немцам Рур, чтобы они подготовились к третьей мировой войне!
Стоило ли отвечать на подобное? Но за него решил коньяк.
– Как по-вашему, останутся ли хоть какие-то немцы, если мы не предложим им условий капитуляции?
Тактический промах, как Майкл понял, не успев договорить. Последовало несколько насмешливых одобрений, вопль «туда им и дорога!» и еще один: «К черту святошество!»
Когда он добавил, что превращение Германии в аграрную страну – цель экономическая, а потому не может по праву считаться военной, ему было сказано, что он ставит телегу впереди лошади.
Подкрепленный коньяком, Майкл не отступал: кто-нибудь подумал, что продажа Англией промышленных товаров Германии после войны вскоре будет расценена как наилучший способ изыскивать средства на план Бевериджа? Кто-то заметил, что взгляды у него бредовые, другой объявил, что, значит, он все-таки социалист и проник в клуб острием клина, который, того и гляди, последует за ним, и тут Майкл осознал, насколько он не понял общего настроения.
Он, однако, только тверже поверил, что лошадь поставил впереди телеги, пусть она даже при этом и острие клина. Он расписался на счете, взял шляпу у швейцара и ушел.