С точки зрения Фрэнсиса, не требовалось быть специалистом по ракетам, чтобы верно оценить нынешнюю ситуацию в свете первых двух. По двум известным величинам он вычислил третью, неизвестную. А когда вычислил… Даже во львином рву он ничего не сказал бы. Он был обязан сделать для Флер хотя бы столько.
Притаившись у двери своего кабинета, ожидая, что Фрэнсис «выдаст ее с головой», Флер услышала, как он сказал, что в Грин-Хилл не позвонили раньше по его вине. Все были так заняты Джоном, что ни для чего другого нельзя было выбрать и минуты. Ну и, пожалуй, так вышло к лучшему – теперь Джону легче и им не пришлось напрасно переживать.
Фрэнсис проводил их до входной двери, где они снова заговорили, – но Флер уже не расслышала слов, – а затем он прошел с ними до машины Холли и наконец вернулся в дом за шинелью и фуражкой.
Когда Фрэнсис вышел во внутренний двор, Флер последовала за ним, чувствуя, что должна ему что-то сказать. Хотя бы простое «спасибо».
– Фрэнсис…
Он был уже у двери, когда она его окликнула. На ее голос он обернулся, и по его лицу она поняла, что ему известно все.
– Не тревожьтесь, Флер, – мягко сказал он, надевая фуражку и, по обыкновению, откидывая голову чуть набок. – Я ведь сказал: это пока подождет.
Джона увезли днем. Фрэнсис, как по волшебству, раздобыл машину «скорой помощи» с врачом и оборудованную для подобных случаев. Флер смотрела, как носилки с Джоном бережно вдвинули вовнутрь. Под крышей Робин-Хилла он провел восемнадцать часов, а теперь она смотрела, как его увозят… В Ист-Гринстед, объяснили ей, где лечат ожоги. Смотрела и ни на секунду не забывала, что за все эти часы он ни разу не осознал, где находится, не осознал ее присутствия. Перед тем как дверцы кузова закрылись, она в последний раз увидела пряди светлых волос между бинтами.
Флер закрыла дверь кабинета, чтобы не слышать веселого шума чаепития в гостиной. Майклу она все-таки позвонила, но поговорила только с Тимс. «Сэр Майкл уехал в парламент, миледи». Она попросила передать, что вернется домой еще до ужина. А потом почти не притронулась к обеду, который ей подали на подносе. Когда поднос унесли, она отыскала в ящике пачку сигарет и закурила, не затягиваясь. Испытывая непривычную усталость, она откинулась на спинку кресла и сразу же уснула.
Теперь настал черед Флер увидеть сон. И, как сон Иосифа, он разделился на две части. Сначала она словно увидела перед собой отца, здесь, в кабинете, – сухопарого, подтянутого и седого, как когда-то. Она ему улыбнулась, а он в ответ нахмурился. «Скверное дело, детка, – услышала она его голос. – Не допусти, чтобы они сделали тебе больно».
Предостерегал ли он ее только против членов другой ветви их семьи или вообще против немцев, она не поняла, и сразу фигура ее отца растаяла. Первая часть сна сменилась второй.
Она как будто вновь оказалась в Мейплдерхеме в ту последнюю страшную ночь, когда она поняла, что окончательно потеряла Джона. Она словно расхаживала по галерее отца, рассеянно затягивалась сигаретой, старалась сосредоточиться на картинах, старалась почувствовать… – и ничего! А потом почувствовала, что перестает гоняться за призраком, что возвращает пойманную тень той сущности, которая от нее ускользнула. Увидела, что бросает на три четверти докуренную сигарету в корзинку для бумаг у бюро и уходит из галереи.
Она лежала на кровати, совсем одетая, и спала, но тут снова услышала голос отца. «Встань! – сказал он. – В галерее пожар!»
Она проснулась в ужасе и тут же вспомнила про сигарету. Неужели?.. Так это она?..
Снова заговорил ее отец, требовательно, настойчиво: «Уведи всех из дома!»
Флер ощутила резкую боль в руке. Она проснулась – на этот раз по-настоящему. Сигарета дотлевала между ее пальцами. Она яростно растерла ее в пепельнице и вскочила. Хотя она проснулась, но подчинялась инерции своего сна. Не раздумывая, Флер выбежала из кабинета во внутренний двор, увидела выходящего из кухни швейцара и схватила его за плечо.
– Быстрей! – крикнула она. – Уведите всех из дома!
Он уставился на нее в недоумении, и Флер дернула его за руку.
– Быстрее! Всех!
– Но, миледи… – начал он и замолчал.
Завыли сирены воздушной тревоги.
Флер сидела в бомбоубежище рядом с дежурной старшей сестрой. С другой стороны на носилках лежал самый слабый из их пациентов – совсем еще мальчик, доставленный днем примерно тогда же, когда увезли Джона. Флер положила его голову к себе на колени и тихонько напевала сквозь шум, чтобы успокоить его и свои нервы:
– Aupres de ma blonde, il fait bon… fait bon… fait bon…
Волосы мальчика были совсем как у Джона.
Сон все еще тревожил ее – но только ли сон? Просто воспоминание, пробудившееся во сне? Или что-то большее? Она не могла избавиться от мысли, что правда видела отца. А вдруг? Он предостерег ее? Где еще мог бы явиться его обеспокоенный дух, как не здесь? Она готова была поверить, хотя прежде ни во что подобное не верила.
Молодой летчик беспокойно зашевелился.
– Aupres de ma blonde, il fait bon dormir. [73]
