– Да, верно. Знаешь, Монти, никто и подумать не мог, что у него хватит наглости снова появиться здесь после того скандала в Оксфорде.
– Что за скандал? Кажется, он пробыл там меньше недели, ему пришлось уйти, потому что он заболел…
Джайлс усмехнулся и снисходительно взглянул на нее. Кэт выражать обиду не стала, главное – добиться, чтобы такое случалось как можно реже, в этом она полагала часть своих обязанностей в роли помощника редактора.
– Это была официальная версия, и ты ей поверила! Ничего он не заболел, во всяком случае, обычной болезнью это назвать нельзя. Этот тип решил свести счеты с жизнью – крепкий коктейль из виски и снотворного, как рассказывали. Служитель нашел его, и ему промыли желудок в библиотеке Рэдклифа. Когда он очнулся, его тут же и прогнали.
Теперь уже Кэт слушала серьезно. Она с удивительной ясностью вспомнила ту свою единственную встречу с профессором. Он показался ей тогда погруженным в себя, озабоченным, задумчивым, но не более того. «Что довело его до крайней степени отчаяния, да еще так быстро?» – подумала она. Потом из ниоткуда выплыли мильтоновские строки – он читал ей кусок его элегии «Люсидас»:
Но в миг, когда нам цель уже видна,
Слепая фурия рукой узлистой
Нить краткой жизни обрывает… [89]
– и последние сказанные им слова.
– Весь ужас в том, Монти, – заключил Джайлс проникновенным тоном, который гораздо раньше заставил бы ее насторожиться, не углубись она на минуту в воспоминания, – весь ужас в том, что если этот тип не подпишет договор до завтрашнего дня, когда явится босс, мне конец. И я подумал… ars mulieris [90] и так далее… а ты с ним знакома…
Из здания на другом конце Трафальгарской площади, что стояло против издательства, где трудилась Кэт, вышел, окончив свой трудовой день, ее отец сэр Майкл Монт. После выборов 1945 года, когда он стал независимым кандидатом, хотя за все это время ему удалось сократить число голосующих за него всего на несколько сотен, ему пришлось покинуть свой кабинет в Вестминстере, и теперь он работал неподалеку от Уайтхолла. Баронет не сетовал. «За независимость надо платить», – любил повторять он, и сейчас его вполне устраивало, что он находится вдали от кипения страстей большой политики. «Мое поле деятельности – периферия», – думал он с ироническим смирением, если не с горечью. Быстро приближающийся к шестидесяти Майкл стал среди политических деятелей окончательно rara avis [91] , как однажды назвал его Юстэйс Дорнфорд, друг и муж одной из кузин Флер, то есть он не считал, что член парламента «может и невинность соблюсти, и капитал приобрести».
В конце войны у Майкла появилось сильное желание выйти из игры. Но потом он понял, что от этого жеста никому не будет «ни жарко, ни холодно» – это выражение он перенял у гостившего у них в то время американца, – и решил своих избирателей не бросать, но из партии выйти. Переход под другое знамя не прошел без комментариев, особенно в кругу родных и близких. Юстэйс сказал, что это безумие так рисковать доверием своих избирателей, однако пожелал Майклу успеха. Его мать, увы, утратившая с годами свойственную ей дипломатичность, заметила, что если его изберут, потому что уже столько раз подряд избирали, придется ему начать носить брюки с намертво заглаженной стрелкой.
Жена всего лишь спросила: «Независимый от чего?» В парламенте как недоумевали, так и остались недоумевать. Сейчас, после еще двух выборов, когда ненадолго взошедшее на западе солнце социализма закатилось, скорее над Иерихоном, а не над Новым Иерусалимом, а старик Черчилль снова водворился на Даунинг-стрит, 10, Майкл наконец-то нашел ответ. Он независим от всей этой публики, он не с ней, не в ее рядах, и даже не рядом, ее поддержка ему не нужна, отныне и навсегда он совершенно свободен от «старой гвардии». Аминь.
Положившись на слух, который уловит шум приближающихся автомобилей скорее, чем их увидят глаза, он ступил на мостовую, надеясь благополучно перейти дорогу. «Вот трус!» – подумал он про себя, однако дошел только до островка в середине улицы, где стоит Кенотаф [92] . Услышав рев двух приближающихся автобусов, Майкл остановился и стал ждать, пока смутные силуэты проплывут мимо. Сняв шляпу, отчего сразу стало холодно, Майкл принялся рассматривать обелиск, вернее, ту его часть, что была видна, и горы венков на ступеньках, возложенных еще в поминальное воскресенье. В зыбком тумане темно-красные маки словно слегка трепетали, и казалось, что постамент мемориала медленно заливает волна крови.
ПАВШИМ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ, —
