Они потянулись друг к другу – кто раньше, она не смогла бы сказать. Чувствовала только, что стала вдруг невесомой, оторвалась от земли, когда Бойд обнял, обхватил ее всю, отчаянно и жадно. Приникнув к нему, она уронила чайницу, и целая кварта чая каскадом обрушилась на пол. С опаской приблизился пес – разведать, не найдется ли, чем поживиться. Борода Бойда оказалась мягче, чем на вид, Кэт ощущала ее лицом, губами. Дрожа всем телом, он прижал ее к себе – она почувствовала силу его рук. Ей так хотелось посмотреть в его глаза, но они были закрыты – в уголках глаз притаились слезинки. Она коснулась губами его век – и тут засвистел, закипая, забытый чайник, звук становился все выше и перешел в конце концов в отчаянный визг.
Зима погодой не радовала: то дождь, то туман, то оба вместе. Но Кэт была влюблена и любима – и для нее промозглая эта пора стала поистине Весной Жизни. Первая любовь случается лишь однажды – и вот это случилось с ней. Конечно, первая не может быть последней, и все же – Кэт знала – для нее будет!
Якобы проводя время с Джайлсом, Кэт приходила к Бойду так часто, как только могла осмелиться. Дверь была открыта всегда. Единственное, что сдерживало, – она боялась помешать ему писать, а он пишет – она не сомневалась. Удивляло только, что пишет он (если пишет), так же как и пьет, – без каких-либо видимых признаков. Нигде в квартире ни машинописных текстов, ни рукописей – никаких атрибутов писательского ремесла. Она никогда и не видела его за работой, ни разу ей не случалось, придя, застать его пишущим. Обычно он сидел у огня; и она извинялась, что побеспокоила; и он отвечал, что нет. Ни разу не дал понять, что она его отвлекает, что ему некогда. Казалось, все время во вселенной – в его распоряжении.
Никогда он не говорил о своей работе, даже в прошедшем времени. Он избегал этой темы так тщательно, почти суеверно, что Кэт почувствовала, что не ее дело – нарушать это табу. Только этой, да еще одной темы они не касались никогда, в остальном – говорили обо всем, что только можно себе представить: иногда – о музыке и поэзии, иногда – о пьесах и книгах, или восхищались совершенством беличьего гнезда, или – строением задних ног собаки. А то и вовсе молчали. Какая разница, о чем говорить, если, когда он с ней, любая малость обретает новые краски, любая мысль прозрачна и понятна.
Все так же ходили они по галереям, в выходные и по утрам все так же гуляли с Профессором в парке, а когда парк закрывался – в сумерках, венчающих угасающий день, просто бродили вдоль окружающих сквер ветхих конюшен. Шли по булыжным мостовым, по которым некогда цокали копыта лошадей, стучали колеса черных величественных фаэтонов и элегантных ландо, а теперь мчались сверкающие разноцветные спортивные автомобили, – шли и говорили, смеялись, целовались.
В один из таких вечеров – булыжник поблескивал после дождя, фары машин рассеивали клубы тумана – она и спросила, о чем спросить доселе не смела. Вдохнув напоенный влагой ночной воздух и задержав дыхание, пока круги не поплыли перед глазами, проговорила наконец очень тихо:
– Расскажи о ней.
– О ком? – не прерывая размеренного шага, спросил он.
– О твоей погибшей любви.
Он остановился – они проходили как раз под аркой конюшни, – будто под этой триумфальной аркой, здесь и сейчас, на него снизошло откровение, будто вопрос прозвучал в его мозгу, а не извне. Ни слова, ни взгляда – только в полном молчании повел ее обратно, к своему дому, сжав в руке ее руку, как бесценный дар. Не будь этого знака, Кэт охватил бы страх – неужели она потеряла его навсегда? – в такую темную, непроницаемую бездну поверг его внезапно ее вопрос.
Войдя в квартиру, он направился прямо к кухонному шкафу. Открыв ящик, выхватил оттуда пачку убористо отпечатанных страниц толщиной дюйма в два-три, кое-как завернутую в коричневую бумагу и перевязанную бечевкой. Светлые глаза его засверкали горячими тревожными искрами, голос звучал отрывисто, почти с вызовом, когда он ткнул сверток ей в руки.
– Прочти! И скажи мне!
Провожая ее домой, Бойд сжимал ее руку так отчаянно, будто смертельно боялся потерять.
