– А теперь не годится Босуэлл, – сказал Майкл. – Все идет по кругу.
– А у ваших пришельцев нет кого-нибудь такого? – спросила Динни. – Они были бы рады принести хоть какую-то пользу.
– Есть один мальчик, не очень большой, как наша Кэт. Вряд ли он годится. Да и что толку? Они отгорожены. Блоур, какой это чай?
– Китайский, миледи.
– Очень неприятный привкус. Скажите Огастину, пусть заварит индийского, в фарфоровом чайничке.
Дворецкий удалился.
– И Блоур совсем старый, – сказала вдова. – Это хорошо.
– Отгорожены? – спросила Динни, возвращаясь к прерванной теме.
– Я запретила туда ходить, – объяснила Флер. – Вроде бы жестоко, но очень уж не хочется, чтобы дети подхватили заразу. Да, вывозить из Лондона, придумали хорошо, а вот каждый отдельный случай… Сиди спокойно, Кэт.
Угощая печеньем своего какаду, вдова сказала:
– Не пойму, как они держатся!
– Кто, дети?
– Правительство. Разве эти люди не голосуют?
– Еще как! – ответил ей Юстэйс. Только без пользы для себя. А потом, безопасней всего сунуть голову в песок. Правда, Майкл?
– Видимо, правда. У бедных мир делится надвое, вот «мы», а вот – «они», то есть мы с вами. Что тут поделаешь? Перси Эберкромби просто клянется, что там, у него, они зашиваются на зиму, одежду зашивают.
– Средневековье какое-то!
– Если ничего не меняется, Майкл, как же все идет по кругу?
– Молодец, Флер! Ну-ка, Майкл, ответь, вопрос трудный. А вот и Блоур, несет нам индийский чай.
Глава 3
Наследие Форсайтов
Если задать любому Форсайту пресловутый вопрос: «Сколько стоит искусство?», – он непременно и нетерпеливо ответит: «Столько, сколько дадут, о чем тут спрашивать?» Все они твердо верили, что картиной или скульптурой нельзя любоваться, а уж тем более владеть, пока не установлена ее цена. Собственно, для них вопрос был в том, сколько потянет искусство.
Думетриус в свое время использовал этот их принцип несчетное множество раз, особенно – с облюбованным представителем рода, покойным Сомсом, и часто говаривал:
– Уж он-то знал, почем картина!
Прошлой зимой он умер, предупредив напоследок, что экспрессионисты могут и не подняться в цене, чего прежде не изрекал. Теперь галереей владел Думетриус-младший, который перебрался с Суффолк-стрит на Берлингтон-Гарденз и весь этот год готовил испанский вернисаж, чтобы по всей форме открыть новое помещение. О Форсайтах он слышал буквально с колыбели, имя это произносили почтительно и тихо (несмотря на дефекты дикции), и оно стало для него семейным преданием.
Вот почему сын Думетриуса с великим почтением встретил дочь Форсайта, когда двадцать третьего августа, ранним вечером, она пришла с родными на вернисаж.
– А, леди Монт!.. – вскричал он, сверкая новым костюмом, сцепил руки в какой-то клубок пальцев и склонился над этим клубком, подходя к Флер. – Очень рад, очень рад!
С Флер пришло меньше народу, чем она хотела. Тут был муж, была и свекровь, но ими все и кончалось – Уинифрид, молодые миссис Кардиган и Сентджон Хэймен отпали по той или иной причине. Нельзя сказать, что она хоть о ком-то из них жалела, особенно о трех последних, которых позвала исключительно из вежливости; однако их отсутствие говорило о том, что не все на свете идет точно так, как ей хочется. Она была светской женщиной, существом общественным, и чувствовала, что попытки поставить жизнь «на военную ногу» мешают лично ей. Кроме того, Кэт лежала в постели, видимо – схватила грипп, и она, Флер, совсем уж разрывалась.
Словом, приветливости в ней не было, и, видя, что Думетриус подходит все ближе, она упорно держала каталог обеими руками. Хозяина галереи она презирала за вульгарность, больше ни за что – но вульгарность, фамильярность были для нее тягчайшим грехом. Однако он, далеко не такой простой (и фамильярный только тогда, когда он считал это нужным), понял на ходу, что руки она не подаст, и не расцепил клубка, хотя по-прежнему кланялся.
– Какой успех! – восклицал он. – Поверите, леди Монт, картина вашего отца – это гвоздь программы! Без нее никто бы и не заметил других картин Гойи…
Флер холодно улыбнулась, прекрасно зная, как знал и Сомс, что эта их картина – из «второстепенных» творений великого испанца.
– Не буду мешать! – сказал Думетриус. – Смотрите, смотрите. – И отошел, ничуть не огорчившись, тем более что за спиною Флер маячила другая стайка знатных гостей.
Когда он уже не мог бы услышать, Майкл заметил, подняв одну бровь:
– Ну, я вам скажу!
– До чего же навязчив! – прибавила Вдова, вынимая лорнет из ридикюля. – Фальшивый какой-то, выспренний…
Но, молча посмотрев на картины, все трое почти сразу поняли, что, при всех своих недостатках, Думетриус дело знает и галерея после вернисажа прочно войдет в моду. Интерьер был поистине изыскан: пастельные стены, матовые перегородки, разделявшие залы на десяток узких ячеек. Остальное пространство он использовал прекрасно, на удивление даровито, создавая ощущение и укромности, и простора. Не выставляя бесспорно выигрышных картин, Думетриус сумел собрать работ сорок и воспроизвести тот едва уловимый дух, который присущ именно этой стране.
