Он услышал, что мать спрашивает, как перевести подпись под рисунком, «Роr Liberal». Изображен там был человек, прикованный к стене. Майкл посмотрел в каталог и объяснил:
– За любовь к свободе. А можно – за щедрость духа.
– Это что-то церковное?
– Нет, здесь ирония.
На других рисунках были отпетые безумцы в сумасшедших домах. Да, невесело… Но просто чепуха перед последней картиной. Называлась она «Третье мая», а изобразил художник весь ужас расстрела. Жуть и жестокость царили тут на равных правах. Ночь, темные горы, темный город, кровавая земля, человек в белой рубахе стоит на коленях, вскинув руки в отчаянной мольбе, выкатив от страха глаза. Только великий живописец может изобразить самый последний миг перед расстрелом. Как ни странно, человек в белой рубахе очень похож на Льюиса, просто близнец. Вот он, ответ! Это – Испания Гойи, но ведь она – и Франко, а Льюис был там, в самой гуще, целых три года.
Майкл внезапно подумал, что же он скажет, когда узнает про Риббентропа с Молотовым?.. – и заметил, что мать взяла его под руку. Очень хорошо, пора идти!
Флер вошла одна в другой зал и увидела картину Эль Греко – «Портрет неизвестного, прижавшего руку к сердцу». Точнее сказать, она увидела верхнюю половину, нижняя была закрыта другим неизвестным, которого она, однако, узнала по костюму.
То был аргентинец. Флер стояла сзади него, немного сбоку, он ее еще не видел, и ей было приятно, что она с самого начала – в выгодном положении.
Еще две картины Эль Греко, «Воскресение» и «Увенчание Пречистой Девы», висели рядом на противоположной стене. Удлиненные фигуры тянулись к небу, к разноцветным облакам.
Майкл с матерью подошли поглядеть на них, не замечая Флер и Баррантеса.
– Какие линии! – сказала Вдова, поднося к глазам лорнет. – И ноги красивые.
– Да, тела у них небесные, – согласился Майкл. – А глаза!..
Баррантес, не видя Флер, глядевшую на него, услышал и обернулся. Флер отступила за спины пожилых американок, чтобы он ее и теперь не видел. Сперва она решила, что он подойдет к Майклу, узнает его, – но нет, он обвел взором зал. Кого же он ищет, не ее ли?
Полюбовавшись еще немного, Майкл и Вдова двинулись дальше, явно предполагая, что и она ушла вперед.
Аргентинец, не найдя ее в зале, снова обернулся к картине и увидел, что между ним и картиной стоит Флер.
Глаза его засветились веселым удивлением, и, не сверяясь с Эль Греко, он прижал ладонь к груди точно так же, как Неизвестный, признавая ее победу. Ей это очень понравилось, хотя и показалось нескромным. Почему она теперь повела себя с ним иначе? Что-то в нем – может быть, улыбка, выражение лица – стало честнее, лучше, не таким кошачьим. И появился он в хорошую минуту. Если сейчас ему вздумается ухаживать за ней – что ж, она позволит.
– Опять вы меня опередили, – улыбнулась она. – Мы должны были увидеться только к субботе.
– Это великая награда!
Секунду-другую оба молчали, снова почувствовав отчуждение. Мимо прошли величественные американки и произнесли: «Боже мой!» – в тот самый миг, когда они, не сговариваясь, повернулись к следующему залу.
– Я видел картину вашего отца, леди Монт… – начал Баррантес.
Флер в полупритворном ужасе подняла руку.
– Ой, только не про Гойю! – воскликнула она. – И без титула! При моей свекрови я чувствую, что «леди Монт» – она, а не я. Вы не могли бы называть меня по имени?
– Очень буду рад, – просто ответил он.
Незаметно, исподтишка, она взглянула на него тем самым взглядом, который два предыдущих поколения Форсайтов назвали бы старомодным. Кто его знает, чему он рад, кроме своих игр и того, как умело он в них играет?
– Александр, – спросила она первое, что пришло ей в голову, – вы мне еще не сказали, как вы познакомились с моей матерью.
– Что же… Флер, – подхватил он, – разве она вам не говорила?
Фехтовать он умел. Флер улыбнулась и напала снова.
– Нет, не говорила. Да я и не спрашивала. А теперь захотелось узнать. Она думает, что вы финансист или что-то такое, но этого просто не может быть.
– Почему? Чем я не похож на банкира?
– Не похожи, и все.
– Неужели?
– Ни малейшего сходства.
– Подумать только! Тем хуже для меня.
– Да, да. – Флер отказалась от иронии, она и так сумеет разделаться с ним. – И не надейтесь.
Баррантес словно бы обдумывал свои упущения и недостатки.
– Разве очень хитрый человек не может притвориться? – спросил он.
– Хитрый человек, – ответила Флер, – заметит, что здесь у нас хитрость ни к чему. Во всяком случае, денег ею не наживешь. Понимаете, мы любим, чтобы иностранцы не притворялись. Иначе нам не сохранить главного нашего свойства.
– А что это?
– Лицемерие, что же еще?
Он посмеялся и спросил:
– Как мне выглядеть, Флер? Как лучше всего использовать мою внешность? Скажите, я сразу исправлюсь.
Искренне наслаждаясь этой веселой перепалкой, она поняла, что сегодня почему-то аргентинец нравится ей гораздо больше. В чем тут дело? Он изменился или оба, он и она?
– Ну, хотя бы… вы кажетесь… ох, не смотрите вы так, я ничего хорошего не скажу!
Смотрел он очень спокойно, в сущности – безупречно, разве что промелькнула какая-то искорка.
