Затем раздался грохот ног и столпотворение голосов, люди толкали друг друга. Над всем этим раздался голос лейтенанта Сеймура, в котором все еще было достаточно силы, чтобы его было слышно.
— Вперед, на абордаж! — крикнул он. — Левая вахта — на бак, правая — на квартердек!
«На абордаж… на абордаж… — подумал я. — Давай, Кейт… Сэмми!»
И я отыскал их двоих и потащил за собой, проталкиваясь сквозь поток людей. Вместе мы пробирались через обломки прекрасной орудийной палубы лейтенанта Сеймура, через людей и куски людей, и реи, и канаты, и отработанные ядра, все еще горячие от выстрелов. Затем вверх по трапам на бак, чтобы присоединиться к людям левой вахты.
— Флетчер! — прогремел голос у меня над ухом. Это был капитан, сбросивший сюртук, с абордажной саблей в руке. Он с удовлетворением кивнул мне и протянул руку, чтобы хлопнуть по плечу. — Ну что, мистер Чемпион-Дубинщик, встанешь рядом со мной, когда придет время!
Он даже улыбался. Сэмми, как обычно, был прав, он был сумасшедшим ублюдком. Он действительно получал удовольствие от боя, покупая на свои деньги специальные ружья и платя за порох и все остальное. За эти годы я встречал и других, подобных ему, и это славные, смелые парни. Как раз таких и надо спускать на любого, кто встанет на пути Англии — лягушатников, испанцев, готтентотов, кого угодно — лишь бы можно было оставить их заниматься своим делом и не ввязываться самому.
— Плечом к плечу, а, Флетчер? — сказал он.
— Есть, сэр! — ответил я. Что еще я мог сказать?
— Молодец! — сказал он и повернулся к собравшимся вокруг него людям. — Смотрите! — крикнул он, тыча своей саблей в карронады на квартердеке. — Мы ориентируемся на эти орудия. Французишка идет на абордаж, но он накренился, палубы его открыты, и он получит двойную картечь в свою абордажную партию, как только подойдет к борту. А потом все за мной!
Это вызвало ожидаемое «ура» у людей, а затем он заставил их всех лечь за фальшбортами, чтобы быть вне поля зрения французских стрелков. Я убедился, что Кейт в безопасности. Она не хотела спускаться вниз, но я сказал ей, что проломлю ей голову, если она попытается пойти с абордажной партией.
А потом… что ж… назвался груздем, полезай в кузов, я пошел и встал рядом с капитаном. Он этого ожидал, а у меня не хватило силы воли отказаться.
— Смотри, Флетчер, — сказал он, — смотри, как он идет, они собираются на баке, как и мы. — Он рассмеялся и взмахнул своей саблей в воздухе.
И они шли. С его орудийной палубы не раздавалось ни звука, француз вывел свою команду наверх, чтобы решить исход боя абордажем. Там были барабанщики и матросы, и офицеры, прыгающие со шляпами на концах своих шпаг. Я оглянулся на наш квартердек и увидел стволы трех двадцатичетырехфунтовых карронад, нацеленных на бак противника. Шесть мешков картечи. Две тысячи четыреста мушкетных пуль.
Менее чем в двадцати ярдах, «Таурус» дал нам залп со своих орудий на квартердеке. Пять бронзовых девятифунтовок метнули свои ядра через короткий промежуток. Одно ядро пробило фальшборт бака и убило троих. Плохо нацеленные, остальные просвистели над головой или бесполезно ударились в пустую орудийную палубу. Но громкое «ура» раздалось от их абордажной партии, теперь всего в нескольких ярдах от нас. Он шел, чтобы нанести нам скользящий удар, бак к баку. Я видел лица, оружие, даже пуговицы на их мундирах. Многие были солдатами с мушкетами, и они были плотно сгрудились и дико кричали. Они ничуть не походили на лягушек, или жаб, или на что-то меньшее, чем люди.
Наконец, на таком расстоянии, что я мог бы доплюнуть до них, наши три карронады выстрелили прямо в абордажную партию французов. Никогда я не видел такого зрелища, как то, что последовало. Люди, пораженные картечью, не падают ничком, как от пушечного ядра. Они скорее оседают, когда ноги под ними слабеют. Так, около сотни человек внезапно качнулись назад все вместе, как колосья на ветру, и рухнули на палубу. Затем два корабля с оглушительным скрежетом столкнулись, когда масса бушприта и носового такелажа «Тауруса» нависла над нашим баком. Удар отбросил меня в сторону и уложил капитана на палубу рядом со мной. Я вскочил и поднял его на ноги.
— Абордажные кошки! Живо! — крикнул он, и люди, назначенные для сцепки кораблей, метнули свои абордажные крючья. Хрясь! Бух! Хрясь! Тяжелые крючья вцепились, и наши матросы потянули за лини. Ветер и волны скрежетали судами друг о друга, так что сначала мы поднимались над их фальшбортами, а затем они оказывались высоко над нашими. Но капитан Боллингтон не колебался ни секунды.
