— Пошли, покажу, — сказал Юра Икс и потащил куда-то своего невезучего тёзку. Юра рассматривал и не видел каких-то рыб, слушал и не слышал тёзкины объяснения с частыми повторами: «а этих папа привёз», «а этих тоже». Он грустно глядел на сросшиеся у переносья брови Юры Икса и вяло размышлял: «А может, всё это враки? Поди проверь, вернётся капитан или нет…»
Но нет, какие уж тут враки. У Юры Икса был новый отец, причём со Знаком качества. А Костя, будь он хоть человек с большой буквы, хоть с очень большой буквы, конечно, не капитан. А если и капитан, то не дальнего и даже не ближнего, а комнатного плавания. Всё его море разлито по стеклянным посудинам, и плавают в них никакие не акулы, а мелкие, несерьёзные рыбки. Правда, он крупный специалист по сплавам.
А, может, и не крупный…
ЮРА ПРЕРВАЛ СВОЙ ДРИБЛИНГ и задумался, лёжа на тахте.
А что, если бы дядя Костя был мелким специалистом по изготовлению мелких гвоздей? Был бы он тогда мелким человеком, как тот занюханный торговец трубочником на рынке, или нет? Или как «мелиоратор»? Тот, кстати, не бог весть какая, а всё же шишка… Думал, думал Юра и решил: нет! Кем бы Костя ни работал, он всё равно остался бы Костей.
А если взять отца? Некоторые почему-то считают, что он, Юра, непременно должен пойти по стопам дяди-профессора. Для таких смешных дамочек, как Стефаненкова, словом «профессор» сказано всё и более того. Профессор — это, конечно, не Евгеньич с пятого этажа. Тот сам определил свой жизненный курс — дурашливо, но чётко: «Кино, вино и домино». Но почему же Юре порой кажется, что упоминание о брате-профессоре отцу неприятно? Чем плох отец? И разве есть у него причины считать себя плохим?
Вина папа не пьёт, в домино не играет. В свободное время рисует, занимается в изостудии. Здоровый — по врачам не ходит, и может при случае какому-нибудь хаму врезать. Смелый. Когда заболеет инкассатор, папа в нарушение правил оседлает «газик», сунет за пазуху «кольт» и сам доставит получку на свой огромный завод. Что ещё? Умный, много знает. Но, как говорят какие-нибудь «интеллектуальные» дамочки, не умеет себя подать…
«То есть не умеет выпендриваться, — заметил вошедший в комнату ЮАГ. — Не употребляет, например, так много красивых иностранных слов, как Славикова мать».
«А, может, это хорошо — выпендриваться?», возразил ему Юра. «Все сейчас чем-нибудь да выпендриваются. И высшим образованием, и поездкой за границу, и машиной, и новой «стенкой», и породистой собакой, и… Некоторые, правда, не выпендриваются. Евгеньич, например».
«Нет, этот не в счёт», возразил ЮАГ. «Тот же Костя никогда не выпендривается. И дядя-профессор. Когда он к ним прикатил, многие даже не поверили, что он профессор. Потому что прикатил он на старой-старой «Победе». «На таких машинах теперь и простые инженера не ездиют, — сказала их соседка, работник овощного прилавка, владелица новенькой «Лады». — Да и такие плохие очки профессора не носют, — добавила она. — И в таких несовременных брюках не ходют».».
«…И японской стереосистемой, и «ультраолимпийским» мячом, а один мальчик даже ботинками для футбола в медных блямбах». НЕТ, ПУСТЬ УЖ ЛУЧШЕ ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ ИДЁТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ.
Юра Икс, заметив невнимание гостя, замолчал и с удовольствием занялся кормлением рыб. В дверь постучали. Это оказалась Капа.
— Ещё раз привет! — снова прозвучал её удивлённый и полувопросительный голосок. — Мальчики, к вам можно?
Она, оказывается, тоже решила завести рыб и пришла к племяннику за консультацией. Начался длиннейший и теперь уже даже неприятный для Юры Голованова разговор. Но не заткнёшь же уши!
— А как корм для мальков лялиуса? — спрашивала, в частности, Капа. — Ещё не изобрёл?..
Про «сухой корм для мальков лялиуса» Юра уже слышал из письма, которое зачитывал Терновский. Как говорится, мне бы ваши заботы… Эх, съесть бы сейчас какого-нибудь корму!
Не успел подумать, как дверь приоткрыла Ольга Николаевна и позвала всех пить чай. В этот раз Юра не отказался. Тем более что чай — это было только название. Юре подали две большие котлеты с картофельным пюре и с продольной половинкой свежего, с грядки, огурца. Котлеты были только с огня — они тихо переговаривались друг с другом. Картофельное пюре добродушно молчало. Огурец же всем своим видом неожиданно дал понять: «Лето кончается — вот уже и семенные огурцы появились. Быстро время летит. Торопись, Юра, торопись».
Перешли непосредственно к чаю. Хозяйка поставила на стол небольшой блестящий прибор странной формы — в центре его было углубление в виде мыльницы. Ольга Николаевна положила туда лимон и с изящной неловкостью опустила на него решёточку, состоявшую из острых ножей. Ножи прорезали лимон, а вместе с ним и «мыльницу» — она вся была в тонких, еле заметных щелях. Лимон оказался разрезанным на множество тонюсеньких экономных долек, но не распался.
