Потом Юра увидел в проёме калитки Константина Петровича. Они — эти трое — вдруг выкристаллизовались и выступили из окружающих монолитным треугольным кристаллом. Они — трое — были вершинами, а взгляды их, взволнованно обращённые друг на друга, — сторонами треугольника.
Отец и сын медленно двинулись навстречу друг другу.
Юра быстро пошёл прочь.
— Юра! Постой! — закричала Капа и тем, наверно, уничтожила величие момента. Но она, видимо, считала, что никакого величия и никакой торжественности здесь и не нужно, бросилась догонять Юру…
Дома Юру уже давно ждали. Был накрыт стол.
— Садись, сын, — значительно сказал отец.
— Что, будете ругать? Врать — нехорошо? — усмехнулся Юра.
— Да, нехорошо, — вздохнул Голованов-старший.
— Вот, пожалуйста, — всё ещё хорохорился Юра, кивнув на увядшие ромашки-лютики, которые мать зачем-то поставила в банку с водой. — Гербарий.
— Да оставь ты свой гербарий! — в сердцах сказал отец. — Неужели ты думаешь, что мы не поняли бы тебя?
В тоне отца было что-то непростое — вроде бы обида и одновременно как бы грустное восхищение. Мать вытирала слёзы.
— Я искупаюсь, — нарушил молчание Юра. — Всё-таки чистота — залог здоровья. Это кроме шуток.
Юра скрылся в ванной, но тут же высунул голову.
— И вообще… — сказал он, покраснев. — Я по вас здорово соскучился.
Вот оно — долгожданное, заслуженное наслаждение — вытянуться в горячей, шевелящейся по дну ванны зеленоватыми извилистыми тенями, домашней, родной, «ванной» воде!
Это тебе не колючий, мрачный, пронзаемый всеми земными ветрами и шумами стог. Вспомнил — и замелькали вдруг цветные фотографии, виденные на капитанской даче. На них была Ольга. А на Костиных чёрно-белых — рыжая Капа. Только на них цвет её волос не был виден.
И это последняя-распоследняя догадка. Всё. Теперь и догадываться больше не о чем, и вспоминать больше нечего.
Разве что пятнадцать минут назад…
— Ну, спасибо тебе, — сказала Капа. — Чудо ты моё!
Она приблизила своё счастливое, смеющееся, сияющее всеми рыжими веснушками лицо к Юре и поцеловала его.
Конец
