— Люсь, что я нашел!
— Отстань…
— Нет, ты только посмотри!
— Как? Через стенку? Я же не ясновидящая Роза Кулешова.
— Представь, что Розу и нашел. Другую, конечно. Помнишь, с тобою работала? Вот отпечатаю… Подожди.
— Нет уж…
В комнате щелкнул выключатель, жена погасила свет, пошарила по дверце боковушки, сказала нетерпеливо: «Чего заперся?», он откинул крючок, и Люся втиснулась к нему, а с нею вплыл свежий, прохладный воздух комнаты. И она показалась свежей, рукой он обхватил мягкие бедра жены, щекой прижался к боку, холодному от синтетической ткани.
— А что не кажешь, если нашел?
В лаборатории горел красный свет, от него красными были кюветки, с прозрачными розовыми растворами в них. Люся протянула к фонарю пальцы, и в его свете ее длинные и узкие ноготки, покрытые густым лаком, стали белыми.
— Белые! Белые ногти! — обрадовался Дима неожиданному поводу потянуть время, подзадорить любопытство жены. Однажды Люся зашла к нему вот так же, когда он печатал снимки, в передничке — белые и красные продольные полосы сантиметровой ширины. И он показал фокус. Положил край фартучка на столик, и ткань стала совершенно однотонной, почти белой, с легким пепельно-розовым отсветом. «А где полосы?» «Ты их на кухне оставила.» Так что сейчас он Люсю не удивил.
— Ты мне зубы не заговаривай. То — нашел, то — ногти белые. Кажи!
Она даже чуть притопнула туфлей, как девчушка.
Он медленно поправил под объективом бумагу — простой писчий лист, положенный для просмотра негативов, долго вправлял в рамку пленку и наконец объявил торжественно:
— Даю свет!
Чакнула кнопочка переключателя, и в полный размер листа на доске увеличителя вспыхнуло черно-белое негативное изображение: пятеро девчонок стояли у станка — непринужденные позы, широкие улыбки белых губ, черные волосы у белокурой Люси и совершенно белые у цыганистой Розы.
— Вот она, слева. Розочка Лосева.
— Увидела, что не справа. Можешь не уточнять. А это?
— Таня Свешникова. Кто ж еще.
— Да, Танька. А в середине?
— Ну, ты меня удивляешь. Разве можно забыть?
— Неужели Лидия? Ах, Лида… Как улыбается, голову-то запрокинула. Отулыбалась… А это Лена? И не узнаешь… Ведь столько прошло годочков…
— Ну сколько? Этот снимок я сделал… двенадцать лет назад. Или в июне, или… Конечно, в июне! Ну что эту вот крайнюю особу я увидел именно тогда и такой — тут задокументировано. Та самая твоя клетчатая кофта, те клипсы.
— А почему ты тогда не сделал нам карточки?
— Затерял негатив. А сегодня перебирал старье, смотрю: букет девичьих рожиц и причесок. Как цветок.
— Конечно, конечно. Роза — да не цветок. Все годы, наверное, искал.
— Не искал, да нашел. Вот сделаю отпечатки большим форматом, и всем раздам.
— Ну, кроме Лидии. Ей уж не надо. Да и Роза где?
— Розу найду. Есть же у ней родня, выспрошу.
Люся отодвинулась от него.
— Да ищи-ищи. Жалко, что ли.
— А тебе это что — не понравилось?
— Да то. Найди да вышли. Письмо еще напиши. Рада будет. Как же — Димочка вспомнил.
— Чего ты на самом деле?
— А то. Думаешь, забыла, ради кого ты нас всех фоткал? К Розке пришел, а мы тут…
— Конечно, тут. С тобой, например, тут и познакомился, у этого самого станка. Так что нечего.
— Да уж нечего. Если бы Володька тебе отворот не показал, не отлип бы от Розы.
— Значит, к тебе бы не прилип, коли на то пошло.
— А если на то пошло, так я сама тебя выбрала. И Розка довольна осталась, больно привязчивый был.
— Был да сплыл. Так что не волнуйся.
— А я и не волнуюсь. Была нужда! Печатай свою Розу!
Она ушла, и там, в комнате, сердито молчала. Ему же, наоборот, хотелось говорить, вспоминать, так взбудоражило его старое изображение. Дима сделал пробный отпечаток, наскоро проявил и закрепил его, ополоснул водой и мокрым расстелил в светлом квадрате под увеличителем.
Конечно, Роза на фото была, как георгин среди ромашек. Лохматые крупные кудри, полные губы, прищуренные длинные глаза, скулы с темными пятнами — такой крутой бывал у нее румянец. И что-то бесшабашное, вызывающее написано на лице.
Превосходна была Лидия. Голова вполоборота, лицо вздернуто — у, гордячка! — прямые светлые волосы распущены по плечам, глаза полуприкрыты. И губы… не улыбочка, а усмешечка: вот, мол, какая я!
Люсю уже тогда разнила от других нежная полнота. Не это ли — мягкость лица, рук, тела — тогда и пленило?
А Танька, Танька! Вот тебе и Танька. Ростом так себе, худенькая, очкастая, тонколицая, мелкозубая, а в деле — первая, в словах — рассудительная, в жизни — справедливая. И даже здесь не смеется, одна.
И Лена: некрасивая девчонка, а хохочет… Пуще всех…
— Люсь. Ты что делаешь?
— То и делаю.
— Нет, все же.
— Да тебе не все ли равно.
— Дружные вы были?
— Да ну тебя, прилип опять.
— Нет, скажи.
— Да что я скажу. Танька тогда бригадирила.
— Она строгая была?
— Любила покомандовать.
— Люсь, а Лидия?
В комнате помолчали, однако молчание было недолгим.
