Дальше я шёл очень аккуратно. Если мой поход наверх вообще можно хоть как-то назвать аккуратным. Да, меня заносило то вправо, то влево, но в итоге я всё-таки оказался у двери. Оставалось открыть её, но и это оказалось непросто. Ключ прыгал в руках и не хотел попадать в скважину. В этом было что-то мистическое. Как будто нечто мешает мне вернуться. Скорее всего, оно хотело, чтобы я сейчас вышел на улицу, лёг где-нибудь и замёрз. Может быть, это Виктор Валентинович рисует в эту минуту комикс, в котором я замерзаю? Он меня ненавидит, это ясно. Большая часть человечества, куда входят и мои родители, равнодушна ко мне. А вот другая часть людей меня ненавидят. И только Алиска, чёрт бы её драл, меня любит. Такая карма. Наверное, я ещё не родился, а про меня у высших сил уже был план, чтобы меня никто не любил, кроме дур типа Алиски.
— Вот козлы, — выругался я на высшие силы.
Тотчас же ключ попал в скважину, и спустя два его поворота я был уже в прихожей. Кое-как разувшись и скинув куртку на пол, я поковылял на кухню попить. Там горел свет, а за столом с чашкой чая и бутербродом сидел отец.
— Напился? — как-то по-будничному поинтересовался он. Словно я только и делаю, что напиваюсь ежедневно, и это уже никого не удивляет.
Я молча добрался до кувшина и начал глотать воду, захлебываясь и обливаясь. Жажда была дикая. Наверное, я мог бы выпить сейчас ведро.
— Тошнит? — спросил отец.
— Да, папа. Ещё не всё потеряно, — ответил я, отдышавшись. — Я — не алкоголик.
— Нет, но если начинать в этом возрасте, то всё поправимо. Станешь.
Я в ответ глупо улыбнулся.
— Иди спать, — сказал отец, поставив чашку на стол. — Проводить в комнату?
— Сейчас, — тут меня затошнило как-то особенно сильно, — сейчас, — повторил я и как можно быстрее пошел в туалет.
Не закрывая за собой дверь, я наклонился над унитазом, и тут же меня вырвало. Сначала водой, потом всем остальным, что я ел и пил у Алиски, потом и желудочным соком. Среди прочего наверняка вышли из меня и Алискины поцелуи…
«И я проклял тот день, когда родился». Сколько раз я читал эту фразу в книгах. Но что она значит на самом деле, понял, как следует, лишь в этот вечер. Рвало меня порциями, рвало, даже когда рвать уже стало нечем, а позывы переходили в кашель, раздирающий горло.
Отец сидел рядом на табурете и участливо наблюдал за мной.
— Может, «скорую» вызвать? — наконец спросил он.
— Не надо, мне уже лучше, — прошептал я.
Никаких врачей я не хотел. Ничего не хотел. Только упасть и спать. Но не тут-то было. Два раза я пытался заснуть, но приходилось возвращаться к туалету, и оба раза меня сопровождал туда отец. Мать так устала убирать квартиру и держаться трезвой к его приезду, что уже смотрела десятый сон. Наверное, отец был не рад, что вернулся. Проводить дни на работе, а вечера с симпатичными дамочками, несомненно, куда приятней, чем таскать по квартире пьяного меня.
Единственное, что принесло бы мне облегчение кроме сна, так это новость, что Виктор Валентинович попал под трамвай или навернулся из окна девятиэтажки. Всешкольная скорбь, похороны через три дня… Но на эту новость рассчитывать было глупо.
— Ты уверен, что тебе лучше? — уточнил отец. Чтобы наверняка знать и перестать за меня волноваться.
— Да, — сказал я, хотя был в этом не совсем уверен, — кажется, уже всё вышло.
— Пойдём, — он встал и пошёл впереди меня, уже не поддерживая, как в прошлый раз.
До своей постели я добрался одним только усилием воли. После чего плюхнулся лицом в подушку и подумал, что больше всего напоминаю сейчас дохлую, выброшенную на берег каракатицу.
Отец не уходил. Стоял у двери и рассматривал меня.
— Что, смешно? — спросил я.
— Что тут смешного? Раньше у меня пила только жена. А теперь и единственный сын приходит домой чуть живой… Ты находишь тут повод для веселья?
— Это у тебя такая… — я хотел сказать «карма», но тут ни с того ни с сего вспомнил слова Карбони о словах и музыке и осёкся.
— Она самая, — задумчиво подтвердил отец.
— Пап, — сказал я в подушку. — Ты не волнуйся. Я в тебя пойду. Трезвость — норма жизни.
— Да? — усмехнулся отец. — А так на мать похож… Ладно, спи. Завтра поговорим.
Он вышел, а я, устраиваясь поудобнее, представил недалёкое будущее: я загоняю историка, подавляю его своей хитростью и интеллектом, максимум через месяц он уходит, испуганный и разочарованный жизнью.
Сквозь сон я представил, как Карбони трусливо крадётся через двор к своему дому. Это существо, уже снящееся мне, почти не походило на настоящего Виктора Валентиновича. Оно лишь отчаянно хотело спастись от чего-то. Его пугал шелест листьев и поскрипывание старого тополя, пугали шорохи в дальних дворах и биение собственного сердца. «Что тебе нужно здесь?» — настиг его глас Божий. «Мне ничего не нужно», — прошептал бледный историк, зажмурившись. Он очень хотел жить. «Не всё так просто, — глас Божий стал нестерпим, и Карбони схватился за уши, спасая барабанные перепонки, — ты натворил много бездумных поступков. Теперь тебе придётся держать ответ! Святой пророк Илья, разберись с ним!»
