Он думал, что они — последние, кто вышел на улицу, пока не уловил боковым зрением какое-то движение около одного из гигантских деревьев у озера. Там стоял Нед Хэнли. На нем было темно-зеленое пальто и свитер, и он сливался с фоном. Казалось, он внимательно рассматривает другие фигуры на этой картине.
У всех у них была общая черта: они то и дело останавливались и смотрели на другой берег озера, или прикрывали глаза козырьком ладони, запрокидывали головы и смотрели на восток, где тучи быстро рассеивались. Он и сам все это проделывал.
Его заметил мистер Бен Руби, энергично помахал сигарой и направился к нему. Аллейн пошел ему навстречу и при ближайшем рассмотрении увидел, что мистер Руби выглядит сильно потрепанным, и что ему за это неловко.
— Доброе утро, старина, — сказал мистер Руби. Рад вас видеть. — Небо, похоже, расчищается. Теперь ждать недолго. Мы на это надеемся.
— Да, очень надеемся.
— Вы-то уж точно, готов поспорить. Не завидую вашей работе. Ответственность без должной поддержки, а?
— Что-то вроде того, — сказал Аллейн.
— Я должен перед вами извиниться, старина. За вчерашний вечер. Я пропустил пару стаканчиков. Вы же знаете об этом?
— Ну…
— То одно, то другое, шок и все такое. Я совсем расклеился. Понимаете, о чем я?
— Конечно.
— И все же я вел себя плохо. Очень плохо, — сказал мистер Руби, покачав головой и поморщившись.
— Ерунда. Не думайте об этом.
— Господи, я чувствую себя ужасно, — признался мистер Руби и выбросил сигару. — А бренди был хорош. Самый лучший. Особый коньяк. Интересно, этот парень, Марко, сварганит какой-нибудь живительный напиток от похмелья?
— Полагаю, да. Или, возможно, Хэнли это сделает.
Мистер Руби издал звук, который обычно записывают как «т-сс», и после короткой паузы сказал глубоким голосом и чрезвычайно выразительно:
— Белла! Белла Соммита! В это ведь невозможно поверить. Самая прекрасная женщина с самым роскошным голосом, который господь когда-либо создавал. Умерла! И как! И что мы, черт подери, будем делать с похоронами — даже не представляю. Я не знаю ни о каких ее родственниках. Будет вполне в ее характере, если она оставила детальные инструкции на этот счет, и при этом крайне затруднительные. Простите, вырвалось. Но это может означать, что тело придется хранить в холоде до отправки в то место, которое она могла указать, или развеять пепел над Адриатикой.
Он спохватился и пристально посмотрел на Аллейна налитыми кровью глазами.
— Наверное, не полагается спрашивать вас, есть ли у вас какие-то мысли насчет убийцы?
— Не полагается. На этом этапе, — сказал Аллейн. — Мы должны дождаться полицию.
— Да? Что ж, остается надеяться, что они знают свое дело. — Он вернулся к элегическому настроению. — Белла! — воскликнул он. — После стольких лет! Бывали и шипы, и розы, если понимаете, о чем я. Черт, это так больно!
— Как долго вы были с ней связаны?
— Горе не измеряют годами и месяцами, — с упреком ответил мистер Руби. — Как долго? Дайте-ка подумать. Это было во время ее первого турне в Австралии. Значит, 1972 год. Под управлением компании «Бельканто» в сотрудничестве с моей фирмой — «Бен Руби и компаньоны». С «Бельканто» вышел спор, и мы взяли руководство на себя.
Тут мистер Руби пустился в длинное отступление, объясняя, что он самостоятельно выбился в люди, что он — сиднеец, который сам себя вытащил из низов и гордится этим, и что Соммита всегда понимала его, потому что сама вышла из крестьянской среды.
Раз уж представилась такая возможность, Аллейн спросил:
— И ваши деловые отношения сопровождались близкой личной дружбой?
— Так и есть, старина. Думаю, я понимал ее, как никто другой. У нее, конечно, был ее знаменитый темперамент, и это было нечто сногсшибательное, но это никогда не продолжалось долго. Она всегда посылает… посылала… за Марией, чтобы та помассировала ей плечи, и это срабатывало. Она снова становилась доброй и сладкой как мед, и воцарялась всеобщая любовь.
— Мистер Руби, у вас есть что рассказать мне? Что-то, что хоть в малейшей степени могло бы пролить свет на эту трагедию?
Мистер Руби широко развел руки и уронил их классическим жестом, означающим поражение.
— Ничего? — спросил Аллейн.
— Именно этот вопрос я задаю себе с самого пробуждения. То есть с того момента, когда я перестал спрашивать себя о том, зачем я выпил столько коньяка.
— И как вы себе ответили на этот вопрос?
Снова тот же жест.
— Никак, — признался мистер Руби. — Я не могу на него ответить. Кроме… — он сделал раздражающую паузу и пристально посмотрел на синьора Латтьенцо, который дошел до берега озера и смотрел на воду; его тирольский наряд делал его похожим на поэта эпохи постромантизма.
— Кроме? — повторил за ним Аллейн.
— Посмотрите! — предложил ему мистер Руби. — Посмотрите на то, что произошло и на то,
— Гранд-оперу, — быстро ответил Аллейн.
Мистер Руби испустил сдавленный вопль и крепко хлопнул его по спине.
