— Молодчина! — воскликнул он. — Угадали! Молодец, дружище. И более того, это итальянская гранд-опера. Все это сумасбродство с кинжалом и фотографией! Верди бы понравилось. Особенно фотография. Вы можете представить, как кто-то из
Аллейн был вынужден подождать немного, прежде чем смог ответить на это заявление.
— То есть вы, по сути, хотите сказать, — рискнул предположить он, — что убийцей должен быть кто-то из находящихся в доме итальянцев. Правильно?
— Да, — сказал мистер Руби, — абсолютно верно.
— Это сужает круг подозреваемых, — сухо сказал Аллейн.
— Разумеется, — напыщенно согласился мистер Руби.
— Марко и Мария?
— Верно.
Последовала тревожная пауза, во время которой сильно затуманенный взор мистера Руби остановился на синьоре Латтьенцо, который стоял в раздуваемой ветром накидке на берегу.
— И синьор Латтьенцо, я полагаю? — спросил Аллейн.
Ответа не последовало.
— Есть ли у вас какие-то причины, — спросил Аллейн, — помимо теории о гранд-опере, подозревать одного из этих трех человек?
Казалось, этот вопрос очень обеспокоил мистера Руби. Он поддел носком ботинка кусок дерна. Он откашлялся и принял оскорбленный вид.
— Так и знал, что вы это спросите, — обиженно сказал он.
— Но это ведь естественно, вам не кажется?
— Наверное, да. Да. Это в самом деле естественно. Но послушайте. Это ужасное обвинение. Я это знаю. Я не хотел бы говорить ничего такого, что неправильно повлияет на вас. Ну вы знаете. Заставит вас… сделать поспешные выводы или произведет на вас неверное впечатление. Я бы не хотел этого делать.
— Не думаю, что это очень вероятно.
— Нет? Ну, это вы так говорите. Но я думаю, что вы это уже сделали. Думаю, вы, как и все остальные, приняли за правду эту чушь про преданную служанку.
— Вы о Марии?
— Да, черт подери, о ней, дружище.
— Ну давайте, — сказал Аллейн. — Облегчите душу. Я не буду придавать этому большого значения. Разве Мария не была такой преданной, какой все ее считали?
— Черта с два! Нет, сказать так тоже было бы неправильно. Она была преданной, но это была пламенная и неудобная преданность. Как собака на сене. Иногда, когда они в чем-то не соглашались, можно было бы сказать, что это больше похоже на ненависть. Ревность! Она ее грызла. И когда Белла увлекалась какой-нибудь новой «дружбой» — понимаете, о чем я? — Мария чаще всего превращалась в бандитку. Она странным образом ревновала ее даже к артистическим успехам. Ну или по крайней мере так это выглядело в моих глазах.
— А как она восприняла дружбу с мистером Реесом?
— С Монти?
В мистере Руби произошла заметная перемена. Он бросил на Аллейна быстрый взгляд, словно удивлялся тому, что тот оказался в чем-то неосведомленным. Он поколебался и затем тихо сказал:
— Но это ведь другое дело, верно?
— В самом деле? И в чем же оно «другое»?
— Ну… вы же знаете.
— Нет, не знаю.
— Это платоническое. Другого и быть не могло.
— Понятно.
— Бедный старина Монти. Это результат болезни. Очень тяжелой, по правде говоря.
— В самом деле? Значит, у Марии не было причин ревновать к нему.
— Так и есть. Она им восхищается. Они все такие, знаете ли. Итальянцы. Особенно этот класс. Они больше всего восхищаются успехом и престижем. Совсем другое дело было, когда появился молодой Руперт. Мария без особых церемоний всем давала понять, что она думает о
Аллейн минуту-другую раздумывал. Синьор Латтьенцо подошел к стоявшему на берегу Руперту Бартоломью и теперь энергично говорил что-то и хлопал его по плечу. Мистер Реес и мисс Дэнси все еще расхаживали по воображаемой палубе, а маленькая мисс Пэрри, с грустным видом сидевшая на простом стуле, наблюдала за Рупертом.
Аллейн спросил:
— А мадам Соммита терпеливо относилась к этим вспышкам Марии?
