– Вы перестали бывать у нас. Мне жаль, – искренне признался Ален. Ему в самом деле не хватало Полин. Она, пожалуй, была единственной женщиной, с которой он мог откровенно поговорить. Полин в ответ улыбнулась ему открытой доброжелательной улыбкой:
– А жалеть меня не надо. Я в Париже пробуду до тепла – и уеду с дочкой в деревню. Там мне старенькая тетушка оставила свой дом и наследство. Наследство крошечное, но нам с дочкой хватит. Так что у нас все хорошо. А зашла я, чтобы пожелать Вам счастья и успеха. Поверьте! Вы необыкновенный фотограф!
Полин была одна из немногих знакомых, веривших в талант Алена. Не исключено, что именно в этот момент Ален принял окончательное решение всерьез готовиться к фотовыставке.
В кафе ворвалась Жюли и налетела на Алена:
– Грязный ублюдок, мерзкий извращенец, похотливый урод! – Жюли набросилась на Алена как фурия. – Это все ты! Из-за тебя моя жизнь разбита! Ненавижу! Ненавижу!!!
– Да что случилось? – Ален едва сумел вставить вопрос в нескончаемый поток брани из уст Жюли.
– Что случилось?! – Жюли выхватила из сумочки свою фотографию и принялась с остервенением ее топтать. Это была та самая фотография.
– Помилуй Бог, Жюли! – Ален опешил от удивления и обиды. – Ты же сама меня упрашивала сфотографировать тебя… М-м-м. Именно в таком виде!
Но воззвать к памяти Жюли было невозможно. Она просто бесновалась в бессильном отчаянии.
И было от чего: ее обожаемый князь случайно нашел фото обнаженной Жюли и объявил ей об отставке. Он холодно высказался, что на роль собственной жены ему нужна девушка чистая, непогрешимая, домовитая, а не модель для «французских почтовых открыток» [20]. Правда, он выплатил Жюли приличную сумму отступных. И прекратил оплачивать ее счета.
Вряд ли кто-то сможет утверждать наверняка, что это была единственная причина, по которой князь передумал брать в жены Жюли. Возможно, после более близкого знакомства князь понял, что в пылу влюбленности несколько переоценил достоинства своей избранницы. Или Жюли не смогла до конца сыграть роль пресной скромницы. А играть не свою роль так же тяжело, как постоянно стоять на цыпочках с целью казаться повыше.
Жюли убежала из кафе, с треском хлопнув входной дверью.
Больше ее в кафе никто никогда не видел.
Никогда не видел. Никогда.
Как-то Ален, придя в кафе, заметил нездоровое оживление. Посетителей было немного больше, чем обычно; говорили они немного громче, чем обычно; с большим, чем обычно, нетерпением выхватывали из рук друг друга газетный лист.
Когда Алену удалось через чужое плечо глянуть на страницу «Парижского вечера», вызвавшую такой ажиотаж, он с изумлением увидел фотографию Жюли. Она лежала на тротуаре, позой напоминая безмятежно спящую девушку. Но спала Жюли вечным сном. Причиной скоропостижной смерти стал цветочный горшок, свалившийся с подоконника верхнего этажа от неловкого движения поденщицы. Нелепая бессмысленная смерть.
Ален заторопился уйти домой. Посреди тротуара на раскладном стульчике сидел все тот же продавец газет. Ален протянул руку, чтобы купить себе экземпляр. И вдруг ощущение кошмара на несколько мгновений парализовало его волю: он припомнил, что когда-то уже был в подобной ситуации, причем совсем недавно! Когда погиб Жожо.
Алена прошиб озноб: ситуация повторилась один к одному, как обрывок музыкальной фразы на поврежденной грампластинке.
Ален поспешил домой. Дома, как и в прошлый раз, разложил газету на столе. Как и в прошлый раз, прочел заметку от точки до точки. Как и в прошлый раз, вырвал фотографию Жюли.
Его охватило чувство нереальности происходящего. Смерть Жюли произвела на Алена гораздо большее впечатление, чем куда более драматическая гибель Жожо. Возможно, его чувства уже претерпели заметную эволюцию и искали скрытые знаки там, где никто, кроме Алена, не мог их отыскать. Он достал фотографии Жожо и Жюли, разложил на столе и приложил рядом фото из газет. Долго-долго смотрел на все снимки.
Он встряхнул головой, стараясь избавиться от забрезжившей догадки как от овода.
Нет, не может быть! Это бред! Это наваждение!
Как и в прошлый раз, он не мог заставить себя работать. На выходе была афиша для Эйры. Пару раз Эйра уже напоминал Алену о сроках, не снимая с себя белозубую улыбку.
Для афиши Ален напечатал снимок возможно большего размера, прикрепил его на стену, на уровне глаз и старался перенести на холст ту наэлектризованность сцены, которую он смог словить объективом и которую никак не мог изобразить на холсте.
Скрипнула дверь.
Проклятье! На пороге стоял Эйра Пайн со своей несмываемой улыбкой.
– А я вот тут гулял неподалеку. Дай, думаю, загляну. Не помешал? – Эйра бросил взгляд на газету, остатки от которой Ален не успел убрать. Эйра ткнул пальцем в заметку о Жюли. – А у Вас тут тоже скучать не приходится. Я думал, что после Чикаго меня ничем не удивишь!
– Что, в Чикаго часто убивают? – спросил Ален, лишь бы заполнить паузу и оправиться от неожиданности.
