Фотография полностью

Элейн же видит несколько разных воплощений Кэт. Кэт теперь вышла из-под контроля, ее нельзя отослать прочь усилием воли. Она постоянно присутствует рядом, точно так же, как было в детстве, — точка, постоянно мелькающая где-то у самой границы поля зрения. И не обращать на нее внимания совершенно невозможно. «Я здесь, — словно бы говорит она. — Была здесь. Посмотри на меня».

И Элейн смотрит. Она видит новую Кэт, окрашенную тем, что она, Элейн, только что узнала. Эта Кэт сердит ее — сердит, выводит из себя, разочаровывает. Вместе с тем она озадачена и не до конца верит в случившееся. Почему? Почему именно Ник? Кэт же почти не замечала Ника. Или… считалось, что не замечала. Для Кэт Ник являлся просто частью окружения, не более того. Знакомым и неизбежным — мой муж. Но, очевидно, все это время… или часть времени.

Элейн вспоминает тот день, когда была сделана фотография. В короткий промежуток времени, когда размешивает кофе, кладет ложечку, подносит чашечку к губам, делает глоток и ставит ее обратно на блюдце. Она вспоминает события того дня, час за часом. Но вспоминать-то особо и нечего — кажется, большая часть того, что было, забылась безвозвратно. Она видит аккуратно отреставрированные развалины, выложенный мозаикой пол, в застекленной раме — фрагмент цемента, положенного еще римлянами, с отпечатком лапы некого римского пса. Видит Кэт — та идет к ним на парковке, а позади нее — Мэри Паккард и ее друг; очевидно, они встречались уже на месте. Как они договорились здесь встретиться и почему, она припомнить не может, но предположить, как все было, вполне можно. Позвонила Кэт: «Слушай, мы тут с Мэри придумали… да, да, завтра или никогда… разумеется, вы можете бросить все, вы оба, и Оливера с собой захватите». И постепенно всплывает в памяти сам пикник: вот Ник роется в сумке-термосе, поднимает на нее глаза и спрашивает: «Милая, а у нас не осталось фруктов?»; вот Мэри Паккард и Кэт облокотились на заграждение, окружающее мозаику, и над чем-то смеются. Мужчину, с которым была Мэри, Элейн успела забыть окончательно — она не может припомнить ни его имени, ни того, как он выглядел, просто присутствовал, и все. Зато Мэри Паккард отчетливо слышно и ясно видно — давняя задушевная подруга Кэт, единственная неизменная составляющая кружка людей, вращавшихся вокруг сестры. Короткие курчавые волосы, очень эмоциональная, гончар по профессии.

Глин пытается вспоминать те годы, но без особого успеха. Вооружившись ручкой и бумагой, он справился бы лучше, но сейчас, конечно, не до этого. Чем он занимался в восемьдесят седьмом — восемьдесят восьмом? В каком году — в том или в другом — он провел почти все лето на севере страны? Надо будет установить четкие временные рамки. Здесь Элейн ему не помогла. Она не знала о романе — значит, мысль о том, что только он один пребывал в неведении, а все прочие знали и либо ехидно насмехались за спиной, либо жалели, больше не будет его беспокоить. Она не знала, но другие наверняка. Оливер уж точно. Что ж, он доберется и до Оливера, всему свое время. Сейчас же надо действовать по плану.

— А когда именно — в восемьдесят седьмом или восемьдесят восьмом?

Элейн ставит на блюдце кофейную чашечку. И молчит, уставившись на стол. Обдумывает ответ, не иначе. Но нет.

— Разве это важно? — спрашивает она.

— Для меня — да.

Она пожимает плечами:

— Когда-то тогда.

— А точнее не вспомнишь?

— Нет.

— Господи, ну Элейн…

— И не надо со мной так разговаривать.

Он сразу же извинился:

— Прости. Прости, прости. Послушай, я вовсе не хотел тебя обидеть. Я зол на… на то, что, по всей вероятности, произошло.

— Злиться на то, что случилось давным-давно, бессмысленно, — замечает Элейн.

Более того, думает она, давай начистоту — у нас с тобой вовсе нет «общей причины» для раздражения. Конечно, мы оба заблуждались, и оба имеем право сердиться, но это все. Следующий шаг каждого из нас — его или ее личное дело.

— Почему Ник, спрашивается? — От раскаяния не осталось и следа; осталась настойчивость.

— Да уж, почему?

— А если Ник, то кто еще?

— Думаешь, это разумно?

— Что — разумно?

— Задавать вопросы.

— Нет, наверное. Но что еще я могу сделать?

Она смотрит ему в глаза:

— Ничего?

— Я не из тех, кто не стал бы ничего делать. Я вынужден задавать вопросы. А ты бы смогла сидеть сложа руки?

Она склоняет голову набок. И не удостаивает его ответом.

— Мне очень жаль, что пришлось посвятить тебя в это.

— Строго говоря, мне вовсе не обязательно было об этом знать.

Реплика имеет эффект. Угрызения совести — и в то же самое время вызов.

— Хорошо, хорошо. Ты права. Но ведь ты вполне могла оказаться на моем месте.

— И тебе непременно надо было знать: было ли мне обо всем известно?

Значит ли это, что он переложил бремя со своих плеч на ее? Непонятно. Теперь он уклоняется от прямого ответа.

— Как бы то ни… Вот, собственно. Что есть, то есть.

— Было, — поправляет Элейн.

— По мне, большая разница. Если здесь вообще можно говорить о разнице.

Немного подумав, она признает его правоту.

— Может быть. Но вопросы ничего не изменят. Скорее усугубят положение.