Ну и конечно, она видит его машину — еще один неприятный укол. Элейн спешит в дом и принимается за рутинную работу: разбор писем, факсов, прослушивание сообщений «голосовой почты» и просмотр надписей на доске на кухне. Это прекрасно отгоняет непрошеные мысли. Она снова в строю, ее ум занимают запросы клиентов и прочие ежедневные заботы, которые требуют ее внимания. Звонила Полли, голос у нее расстроенный. Ник же не звонил — уже хорошо. Сотрудница издательства, с которым она работает, ждет ее завтра и обещает показать блестящие работы многообещающего молодого фотографа. На доске написано, что, согласно прогнозу, погода на выходных ожидается великолепная, а значит, посетителей в ее саду будет много. Джим предлагает привлечь своего племянника, чтобы тот помог ему расставлять машины на парковке. Пэм тоже понимает, что покупателей прибавится: она весь день рассаживала в горшочки для продажи саженцы морозника и черенки из теплицы — ранние фуксии и пенстемоны; наверняка и в магазинчике тоже будут толпы народу, а следовательно, и спрос станет выше.
Элейн сидит в оранжерее с бумагами на коленях и бокалом вина в руке. Дивный вечер — в лучах заходящего солнца пламенеют цветы эуфорбии, матово поблескивают декоративные травы. При взгляде на них она принимается размышлять о преходящей моде на садовые растения. Пампасная трава теперь не в чести (потому что так решили спецы вроде меня, думает она…), а когда-то шла нарасхват. Теперь владельцы участков предпочитают декоративный ковыль и китайский веерник-мискантус. Конечно, модное поветрие есть модное поветрие, но подобное непостоянство ставит под сомнение само понятие красоты. Можно долго рассуждать об этом. Элейн планирует включить обсуждение недостатков и капризов садовой моды в новую книгу, которая пока существует лишь в виде планов; ясно, что глубокомысленному эссе об эстетических проблемах не место на страницах глянцевого издания для преуспевающих садовладельцев, так что она ограничится лишь упоминанием об этом. Но тут от растений ее мысли вновь переносятся к людям. И как водится, она снова принимается думать о Кэт.
Наружность была самой заметной чертой Кэт; ее замечали сразу же. Интересно, считалась бы она красавицей сто лет назад? А двести? Элейн начинает вспоминать внешность викторианских женщин. Интересно, есть ли неотъемлемые черты женского шарма — определенные пропорции лица и тела, какое-то особенное свойство глаз, форма губ? В случае Кэт — и то, и другое, и третье, и не только лицо, а то, как она держалась, двигалась. Это замечала даже я, думает Элейн, а ведь я наблюдала за ней с тех пор, как она… перестала быть ребенком и превратилась в дивное, неведомое раньше существо. Она вспоминает, как однажды пятнадцатилетняя Кэт показалась ей совсем другим человеком «Почему ты так на меня смотришь? — спросила она однажды Элейн. — Что я не так делаю? — И потом, удивленно: — На меня часто так смотрят». Тогда, в самом начале, она искренне недоумевала, отчего так.
А потом? Потом поняла. Словом, теоретически она знала о своей привлекательности, но всячески не обращала на нее внимания, избегала думать о ней. Даже в самом придирчивом настроении Элейн не смогла бы упрекнуть Кэт в тщеславии.
Она слышит Кэт. Та говорит не с ней, с кем-то другим, эти слова она подслушала, а не услышала. «Ничего особенного», — говорит Кэт. И теперь она вспоминает этот разговор — и вопрос, на который ответила Кэт. У нее спрашивают: каково это — быть такой красавицей? Говорит не мужчина — женщина, спрашивает из искреннего интереса и любопытства. И Кэт так же искренне, не уклончиво и не язвительно, отвечает.
Когда это было? Где? И кто та женщина? Элейн не слышала этого разговора раньше, а если и слышала, то не придала значения. Кажется, это было в их старом доме, на каком-то из многочисленных сборищ — либо за воскресным обедом, либо за обсуждением проекта какой-нибудь из публикаций Ника. Так что же это за женщина? Не то чтобы это важно, но неизвестность раздражает. Кажется, они не очень знакомы — скорее всего, тогда она увидела Кэт в первый раз, только познакомилась с ней. Вопрос мог показаться бесцеремонным и назойливым, но Кэт, кажется, не обижается. И честно на него отвечает.
А я что делала в это время? — спрашивает себя Элейн. И живо представляет себе сцену: полная кухня народу, она снует туда-сюда с тарелками, накладывая еду. Да, так и есть — она проходила мимо и уловила эти слова, оказавшись рядом, и запомнила, как оно обычно бывает. Но почему именно эту реплику, а не другие? Потому, наверное, что она привлекла ее внимание — прямой вопрос и странный ответ Кэт. Что она хотела этим сказать? Что внешность ничего для нее не значила — или ничем не помогла ей?
