– Что с ней произошло?! – схватил я Батю за рукав синей форменной куртки и заглянул ему в глаза. – Как она себя чувствует?
– Пока в реанимации, но врачи говорят, что все образуется… Её сильно порезали. Больше ничего не знаю, сам спросишь. Думаю, тебе нужно будет поехать, навестить не столько её, сколько несчастных родителей девочки. – Красиков резким рывком открыл дверь КПП, так что дежурный подпрыгнул на своём стуле. Переведя дух, мичман кивнул на лежащую на столе телефонную трубку. – Потом вернёшься, у меня есть к тебе один серьёзный разговор.
Дмитрич убедился, что я все понял, и вышел на плац, оставив меня наедине с обеспечивающим офицером и трубкой.
– Алло, алло, Глеб! Это папа Ирочки!.. Господи… Приезжай скорее в госпиталь!
– Какой адрес?! – Слышимость была просто на удивление хреновой, словно я разговаривал не с Питером, а с Петропавловском-Камчатским. – Я не разобрал, что высказали…
– Госпиталь на Рижском проспекте! Я буду ждать тебя на проходной!.. Алло?!
– Все понял, еду! – Я кинул трубку на аппарат и выскочил из домика контрольно-пропускного пункта.
Часть находилась отнюдь не в центре, так что поймать среди ночи такси было делом весьма непростым, но, как всегда, на помощь пришёл Дмитрич, наш с Хаммером ангел-хранитель. Не успели мои ботинки коснуться асфальта плаца, как из-за угла выскочил, освещая дальним светом красные металлические ворота, «уазик» командира. Водительская дверца приоткрылась, и из неё выглянула физиономия старшего матроса Белкина, личного шофёра кап-три Рогожина.
– Садись давай! – крикнул он, махая мне рукой. – Батя приказал тебя отвезти туда и обратно!
Я обежал машину и прыгнул на сиденье рядом с Белкиным.
– Гони в госпиталь, на Рижский проспект! – выпалил я, переводя дух. – Это возле Фонтанки…
– Знаю, знаю, – с готовностью кивнул водила, наблюдая, как дежурный по части открывает ворота. – Как у тебя дела-то?.. Я слышал, с Хаммером случилась какая-то неприятность?
– Откуда слышал? – Фары «уазика» вырвались за пределы части и распугали прогуливающихся по тротуару котов, которые как ошалелые бросились врассыпную. – Кто болтает?
Я посмотрел на Белкина, видимо, чересчур пристально, так как он мгновенно смутился и пожал плечами.
– Так, пацаны… Серёга ведь в лазарете, да? – В его глазах снова промелькнуло любопытство.
– Да. Только не лезь ты лучше в это дело. Слишком все серьёзно. И не болтай лишнего, иначе…
– Да я что? Я ничего.
И потеряв желание задавать вопросы, личный шофёр командира полностью обратился во внимание, стараясь держать максимально возможную скорость.
Улицы были практически пустынны, если не считать попавшихся нам по дороге нарядов милиции, но у них не было привычки тормозить военные машины ни днём ни ночью. Если что – пусть ВАИ занимается.
Так что до госпиталя мы доехали очень быстро, и я сразу же заметил стоящего с сигаретой возле проходной отца Иры. Видимо, он не ждал, что я приеду на военном «уазике», поэтому обернулся как-то опасливо, когда услышал мой оклик.
– Жди здесь, – я хлопнул по плечу Белкина и выпрыгнул на асфальт.
Кандидат наук щелчком выбросил окурок и быстрым шагом пошёл мне навстречу.
Когда свет тусклого уличного фонаря упал ему на лицо, я в первый момент ужаснулся – так сильно отразилось на пожилом учёном пережитое им за последнее время. Вероятно, мысленно он уже расстался навсегда со своей дочерью, и лишь слабая надежда поддерживала в нем и его жене желание жить.
Меня нисколько не смутило, когда практически полностью поседевший за последние двое суток мужчина обнял меня, как родного, и стал плакать.
Я терпеливо дождался, пока он не ослабит объятия, а потом принялся задавать идущему впереди меня к реанимационному отделению Владиславу Антоновичу все интересующие меня вопросы.
Он молча выслушал их, а потом неожиданно спросил меня самого:
– Глеб, а тебе не кажется, что ты тоже должен рассказать мне кое-что?
– Да, вы правы.
Мне ничего не оставалось, как начать с самого начала, с того весеннего вечера, когда мы с Хаммером неожиданно наткнулись на огромное богатство.
Когда я закончил, Владислав Антонович некоторое время молчал, но потом положил мне на плечо руку и произнёс:
– Мне трудно вас судить, ведь я её отец. Но ты должен со мной согласиться – Ира пострадала ни за что, просто потому, что любила и – я надеюсь – до сих пор любит Сергея и хочет выйти за него замуж.
Когда мы свернули за угол и я увидел сидящую на выставленном в коридор диване Елену Викторовну – Ирину мать, Владислав Антонович наклонился к моему уху и прошептал:
– Прошу тебя, не рассказывай матери то, что ты рассказал мне. Если спросит – ответь, что Сергей разбился на своей машине… Придёт время, боль поутихнет, и я сам поговорю с ней. Хорошо?
Мы уже подошли к дивану, и я не стал отвечать вслух, а лишь едва заметно кивнул. Мне снова предстояло вынести слезы, но на сей раз уже женские, что было куда труднее.
Когда Елена Викторовна прекратила плакать, я поинтересовался состоянием здоровья Иры и спросил, можно ли её навестить.
