«Так вот, — продолжал он, — около месяца я вертелся, как влюбленный попугай, вокруг мадемуазель Марии, девушки весьма порядочной, но которая, кроме умения неожиданно хорошо имитировать вас, вряд ли, как мне кажется, имеет какие-либо достоинства. Я вел себя как дилетант, меня нужно было бы выпороть. — Здесь Пенеску остановился, и я уверена, что он улыбнулся. — Я стоял на коленях перед какой-то девочкой со смешным чувством, веря, что я прикасаюсь к оригиналу. А вы, уважаемая сударыня, вместе со своим семейством и друзьями вдоволь хохотали над этим простофилей, который носит фамилию Пенеску». — Последние слова Пенеску произнес так же холодно и сурово, как и начал свою речь.
«Я не очень хорошо понимаю, что вы хотите сказать, — ответила она. — Мне кажется, что вы играете словами. Что же вы хотите теперь? Чтобы мы продолжили этот совсем не подходящий разговор?»
«Как? — вдруг воскликнул он, и я вздрогнула, так как он впервые повысил голос. — Вам не нравится этот разговор? Вы пытаетесь убежать от ответственности за ту жалкую роль, которую вы заставили меня играть в течение месяца перед столькими людьми?»
Некоторое время мать молчала, видимо, пораженная претензиями этого человека. Потом она сказала:
«Я не согласна с вашим взглядом на вещи. Ни на секунду я не допускала, что кто-то попытается обмануть вас. Во всяком случае, если я в чем-либо ошиблась перед вами, прошу меня извинить. Это все, что я могу вам сказать», — гордо закончила она.
«Принимаю ваши извинения!» — произнес Пенеску наигранным тоном.
Мать выждала, потом, видя, что он молчит, пошла к дверям гостиной, вероятно, мимо него. Пенеску не пытался удержать ее, но когда она подошла к двери, он сказал:
«Минуточку!»
Мать остановилась, и тогда Пенеску спокойно и отчетливо произнес:
«Ты будешь принадлежать мне. Ты будешь моей».
Я замерла, услышав эту фразу. Наверное, и моя мать испытала нечто подобное, потому что некоторое время я не слышала никакого движения. Потом она вышла из гостиной, прошла мимо двери, которая вела в детскую, где находилась я, и, миновав довольно длинный коридор, по деревянной лестнице поднялась на второй этаж.
Вечером, а также весь следующий день я замечала, что моя мать не демонстративно, однако решительно избегает Пенеску, а он в свою очередь не пытается приблизиться к ней. На третий день вечером мы сидели с матерью вдвоем в глубоких плетеных креслах во дворе возле большого каменного фонтана, где обычно в летние вечера собиралась вся семья. Столик, около которого мы сидели, и кресла были поставлены рядом с гигантской головой одного из трех львов, окаймлявших круглый водоем. В середине фонтана каменная сирена опиралась на обломок скалы, из которой должна была течь вода, но водоем уже долгое время стоял пустой и сухой, его стенки потрескались, кое-где покрылись лишайником, сквозь трещины пробивалась трава.
В тот вечер, о котором я рассказываю, у фонтана сидели только мы двое; мать, как обычно, что-то вязала, я читала книгу. Мои старшие сестры ушли в город, а Анишоара играла в парке. Кроме большого парка, начинавшегося позади дома, был еще сад, примыкавший ко двору и отделенный от него невысокой железной решеткой, где было проложено несколько цементированных извилистых дорожек, между которыми росли молодые ели и боскеты туи. По ним любил прогуливаться епископ, добрый дедушка, в сопровождении викария или еще двух священников.
