«Это действительно так, — подтвердил он, устремив туманный взгляд куда-то вдаль. — Это одно из немногих моих удовольствий. Провести час с людьми моего круга или вечер в ресторане, поездка на машине, смех, какой-нибудь концерт… даже прогулка пешком по Бухаресту, старая приятельница, которую долго не видел и вдруг неожиданно встретил, или красивая незнакомка, которая идет, прищурив глаза и не замечая ничего, а ты на какую-то долю секунды привлекаешь ее внимание… все это было очень и очень давно. — Он коротко и резко взмахнул рукой. — Всего этого как будто не бывало, все стало неправдоподобным, ведь сейчас война, ненависть, разрушение, гниение, воздушные тревоги, дома, расколотые пополам. Интересно, — продолжал он, глядя все так же отрешенно, — что жизнь наша устремилась к каким-то крайностям. Здесь у вас гораздо больше стабильности. Может быть, это и определило постоянство вашего характера, его силу, которую никто не может одолеть!»
Пенеску вновь посмотрел на нее с вежливой улыбкой. Мать не отвернулась и ответила ему, чувствуя себя в полной безопасности. И действительно, он казался теперь неопасным: воспоминания о довоенных временах как-то смягчили черты его лица, придали им печальное и даже трогательное выражение. Моя мать уже не опускала перед ним глаз и непринужденно, с присущей ей живостью отвечала ему, он же, казалось, примирился с новой ситуацией, с этим своим поражением, и без колебаний занял предоставленное ему место друга, даже доверенного лица, не скрывая при этом едва заметного разочарования и сожаления, которые проявлялись порою в его пронзительных, жадных взглядах. Моя мать, видимо, чувствовала это сожаление, которое он прикрывал деликатностью, и, желая как-то отблагодарить его, стала с ним особенно внимательной и общительной.
