Так бродил я несколько часов и наконец очутился перед небольшой гостиницей, где останавливались приезжающие и выезжающие из города. Сам не знаю, почему я вдруг остановился и огляделся, но именно в эту минуту я увидел карету, приближающуюся со стороны Женевы.
Вот карета остановилась, и каково же было мое удивление, когда вышедший из нее путешественник оказался — Генри Клервалем!
— Виктор! — крикнул он. — Какое счастье, что ты тут меня поджидаешь!
Я несказанно обрадовался, увидев своего лучшего друга. Мы обнялись, и я забыл на минуту весь ужас пережитой ночи.
Пока мы рука об руку шли ко мне, Генри объяснил, что привело его в Ингольстад.
— Мне удалось убедить отца, — рассказывал он, — что мне нужно знать еще кое-что о мире, кроме того, как поверять счета в его конторе. И он согласился меня отправить в университет.
— Это прекрасно, Генри! — сказал я ему. — Как я рад, что ты здесь, со мною! Но скажи — какие у тебя известия о моих родных?
— Все они здоровы и благополучны, тревожатся только, что так долго нет от тебя вестей. — Тут он остановился и пристально посмотрел на меня. — Знаешь, Виктор, при виде тебя, я тоже начинаю тревожиться. Ты такой изможденный и бледный. Уж не болен ли ты?
— Нет, я не болен, — сказал я. — Просто я слишком много трудился над работой, которая наконец окончена. Теперь я смогу отдохнуть.
Мы подошли к моему дому, и радость моя сменилась страхом. Что если чудище все еще у меня в спальне?! Я боялся увидеть его, но еще больше боялся, как бы его не увидел Генри!
Не дав Генри опомниться, я взбежал по лестнице. Обливаясь холодным потом, повернул я дверную ручку. И у меня вырвался глубокий вздох облегчения: спальня была пуста! Я весело пригласил Генри войти.
От радости я расхохотался, я хохотал так громко, что Генри смотрел на меня с изумлением. Но потом, когда я стал прыгать через стулья и хлопать в ладоши, он поистине испугался.
Взяв меня за плечи, он принялся меня трясти.
— Ради бога, Виктор! Ты и вправду болен! Что с тобой?
Тут мне почудилось, что к двери крадется чудище, я выкатил глаза и крикнул, тыча пальцем в пустоту:
— Генри, это все из-за него! Спаси меня, Генри!
Генри тряс меня, стараясь привести в себя, а мне казалось, что это само чудовище схватило меня в охапку. Я отбивался от него кулаками, пока не упал в изнеможении на пол, весь дергаясь и трясясь.
Как же испугался, наверное, мой верный Генри! Но мне не дано было это понять, потому что я был не в своем рассудке потом еще несколько месяцев. Генри ничего не сообщил о моей болезни родным, нет, и вдобавок он все это время ухаживал за мной день и ночь с преданностью и любовью.
Пока я был болен, мне непрестанно мерещилось мое страшное чудище. Генри не обращал внимания на мой дикий бред, считая его порождением больного рассудка.
Лишь весной, почти полгода спустя, начал я понемногу выздоравливать. Мрачность оставила меня, и скоро я снова превратился в того веселого друга, какого знал и любил Генри.
Я понимал, сколь многим я ему обязан и старался выказать ему свою признательность.
— Милый Генри, — сказал я ему однажды, — ты всю зиму возился со мной вместо того, чтобы ходить в университет, о котором так долго мечтал. Как же мне тебя отблагодарить?
— Ты выздоравливай окончательно, а больше мне ничего не нужно, — ответил мой добрый друг.
Но настал наконец такой день, когда я повел Генри в университет и познакомил с моими учителями и другими студентами.
Профессор Вальдман нас принял ласково и сказал Генри:
— Мы все гордимся необычайными успехами Виктора. Да! Он лучший студент во всем университете!
Он хотел меня порадовать, добрый старый Вальдман, но на самом деле слова его отозвались мукой в моей душе. Ведь эти «необычайные успехи» были виной тому, что я вызвал к жизни страшное чудище!
Генри всегда замечал перемены моего настроения, и он заметил выражение тоски у меня в глазах, когда профессор говорил обо мне. Не докучая мне лишними расспросами, он попросту переменил тему разговора, и мне сразу стало легче. Я любил Генри, как родного брата, и не хотел бы его огорчить. А он непременно огорчился бы, поведай я ему свою тайну.
Когда Генри все-таки посетил мою лабораторию, он заметил, как я нервничал, раскладывая инструменты. Он не знал, какую роль играли они при создании моего чудища. Но и тут он не стал меня ни о чем расспрашивать, бережно сложил инструменты, и мы ушли.
Вот тогда-то я и решил бросить свои занятия наукой, ибо они внесли в мою жизнь отчаяние и ужас. Но мне не по душе была праздность, а потому я остался в университете и начал вместе с Генри изучать восточные языки.
