За все это время в голову мне не пришло ни одной ясной и отчетливой мысли. Смутные образы – отражения моих несчастий, словно вражеские полчища, целиком захватили мою душу. Я погружался в сумеречный океан ужаса. Гибель Уильяма, казнь Жюстины, убийство Анри Клерваля и, наконец, смерть Элизы… И кто мог бы меня убедить, что именно в эту минуту остальным моим близким, тем немногим, кто еще оставался в живых, не грозит смертельная опасность? Как знать, быть может, мой отец сейчас гибнет в лапах обезумевшего демона, а брат Эрнест уже лежит, бездыханный, у его ног?
Эта картина заставила меня вздрогнуть и подтолкнула к действию. Я вскочил на ноги с одной мыслью: как можно быстрее вернуться в Женеву.
За окном потоками хлестал дождь и дул сильнейший северный ветер, утро едва брезжило. О том, чтобы раздобыть лошадей в такую погоду, нечего было и думать. Тогда я решил возвращаться по озеру – к ночи можно было рассчитывать добраться до места. Я нанял дюжих гребцов с крепкой лодкой и сам схватился за весла – физические усилия всегда облегчали мои душевные муки. Но сейчас нервное истощение сделало меня неспособным даже к малейшему усилию. В конце концов я отбросил весла, сжал ладонями виски и позволил черным мыслям, кипевшим в моем мозгу, нести меня, подобно бурным волнам. Слезы текли по моему лицу, смешиваясь со струями дождя, когда я снова видел те же пейзажи, которыми мы накануне любовались вместе с Элизой. Проклятый демон отнял у меня последнюю надежду; не было на этой земле существа, более несчастного, чем я, и никому еще не доводилось переживать ничего подобного…
Я не стану подробно останавливаться на том времени, которое последовало за несчастьем, окончательно уничтожившим меня. Зачем? Мой рассказ и без того полон боли. Скажу лишь одно: в течение нескольких следующих месяцев все мои близкие, один за другим, были буквально вырваны из жизни. Я остался в полном одиночестве. И теперь мне остается лишь вкратце завершить это повествование, которое человеку предвзятому может показаться не только страшным, но и абсолютно неправдоподобным.
Прибыв в Женеву, я застал отца и Эрнеста в добром здравии, но весть, которую я принес, сразила их наповал. Я словно воочию вижу сейчас фигуру моего отца – в недавнем прошлом крепкого, полного энергии и жизненной силы человека. Гибель Элизы, которая значила для него больше, чем дочь, на которую он перенес всю любовь, на какую только способен человек преклонных лет, превратила его в развалину. Мой отец едва мог передвигаться, стал безучастен ко всему и смотрел вокруг невидящим взглядом.
Будь тысячу раз проклят демон, заставивший его так страдать и обрекший на гибельную тоску! Отец больше не вставал с постели, его силы таяли день ото дня, и не прошло недели, как он скончался у меня на руках.
А я? Что чувствовал я тогда? Как жил?
Об этом мне нечего сказать; я потерял все связи с реальным миром и ничего не ощущал, кроме невыносимой тяжести и мрака. Порой мне снилось, что я вместе с друзьями и подругами давних дней брожу по цветущим альпийским лугам и лесистым долинам, но, просыпаясь, я чувствовал себя узником в сыром каземате, о котором забыл весь свет. За этим следовали такие приступы тоски, такие бездны отчаяния…
Однако постепенно я начал яснее осознавать свое положение, и тогда мне вернули свободу. Оказывается, меня признали временно помешавшимся и поместили в приют для душевнобольных, где в течение долгих месяцев моим пристанищем была одиночная палата-камера.
Но и свобода была бы мне ни к чему, если бы, по мере того как здравый рассудок возвращался, во мне не проснулась жажда мести. Теперь я вспомнил все до мельчайших подробностей и принялся размышлять о причине своих бедствий, а следовательно, и о монстре, созданном мною, о гнусном демоне, вырвавшемся на волю и разрушившем мою жизнь. Теперь я молился лишь об одном – чтобы чудовище оказалось в моих руках и я мог бы расправиться с ним с такой же неукротимой жестокостью, с какой оно погубило моих близких.
Я строил бесчисленные планы, которые оставались неосуществленными, изобретал самые изощренные способы мести, но сам я был слишком слаб и изможден недугами, чтобы воплотить в жизнь хоть один из них.
Тогда, примерно через месяц после выхода из приюта, я обратился к городскому судье по уголовным делам и заявил, что намерен предъявить обвинение, поскольку мне известен убийца моих близких, и я прошу его употребить все имеющиеся у него полномочия для задержания негодяя и предания его суду.
Судья выслушал мои слова участливо и благожелательно.
– Будьте уверены, господин Франкенштейн, – сказал он, – я приложу все усилия, чтобы преступник был схвачен.
