— Что Саладин мерзавец — несомненно, — изображая непонимание, согласился сир Жерар. — Но зачем же вы придавили его? Это вы погорячились! Нельзя так обращаться с королями неверных! Кое-кому из христиан будет одиноко на этом свете без своего дружка-язычника!
Рыцари засмеялись, понимая, в какую мишень направил стрелу своего остроумия их предводитель. Жослен улыбнулся из вежливости, но тут же продолжил без тени веселья:
— Мессир! Это очень серьёзно! Тот, кто подослал изменника, пошёл разговаривать с его сиятельством графом Триполи. Я направлялся к марешалю Гольтьеру...
Ухмылка сползла с лица Жерара де Ридфора.
— Что-что?! — переспросил он. — Что ты сказал?! А ну-ка повтори!
Солдат, охранявший вход в шатёр Ренольда де Шатийона, туго знал своё дело и очень правильно поступил, что не пустил к нему посетителя — не след рыцарской мелюзге отвлекать сеньора в столь поздний час, а особенно когда тот общается с людьми Божьими.
Князь, как известно, не слишком-то жаловал подобный народец, но, сам не зная отчего, вероятно, из-за раздражения, вызванного результатами заседания, вернее, их отсутствием, подумал, что ему не повредит немного
— Где я видел вас, святая мать? — спросил он, понимая, что определённо встречал её много раз. — Вы...
— Мария, мессир, сестра Мария, — проговорила она. — Я служу Господу и услужаю...
Князь поднял руку:
— У тебя важная весть от госпожи?
— В каком-то смысле.
— Что это значит?
— По крайней мере, для меня она важная, — пояснила Мария и добавила: — А для вас... как мне знать?
— Выйдете все, — приказал Ренольд слугам и, когда последний из них уходил, окликнул его: — Скажи страже, чтобы никого ко мне не пускали. — Отдав распоряжения, он обратился к монахине: — Говори.
Вместо этого она откинула капюшон, и тут только князь подумал, что никогда прежде не видел лица Марии. В шатре наступила гробовая тишина, даже шум снаружи перестал доноситься под его своды, будто бы он находился не среди десятков шатров и сотен, даже тысяч палаток в огромном лагере христиан, а где-нибудь в безлюдных горах или в пустыне.
— Марго? — произнёс князь в сильнейшем изумлении, качая головой, и повторил, всё ещё отказываясь верить собственным глазам: — Марго? Ты ли это?
— Я, ваше сиятельство, — тихо ответила монахиня. И хотя она поседела, а под глазами во множестве собрались морщинки, лицо её показалось Ренольду таким же круглым и гладким, как в те давние годы. — Но я давно уже не ношу мирского имени, как, впрочем, не надеваю и мирского платья.
Вновь воцарилась длительная пауза, нарушая которую сеньор Петры спросил:
— Тебя прислала дама Агнесса?
— Нет, мессир. Простите меня, но я... просто я почувствовала, что час мой близок, и мне захотелось увидеть вас, прежде... Прежде, чем я умру. Умру, так и не замолив грехов ни своих, ни вашей несчастной супруги, светлой княгини Констанс. Да прибудут с ней ангелы Господни. Она страдала, очень страдала перед смертью. — Мария перекрестилась и проговорила: — А я обещала уйти от мира, навсегда затвориться и больше никогда не произносить ни слова, не тратить ни унции сил ума и души на мирские заботы. Но ничего не получилось. И теперь дорога Небесная закрыта для меня навеки. Спущусь я вниз под землю на муки вечные... Простите глупую старуху, мессир, простите, что обманула вашего человека и вас, но... что значит ещё один грех перед неизбывным наказанием?
— Присядь, Марго, — предложил князь, который, так же как и его гостья, продолжал стоять. — Отдохни немного. Может, желаешь выпить вина или чем-нибудь подкрепиться?
Она покачала головой и осталась на месте, явно не собираясь ни принимать приглашение, ни уходить.
— Ты, верно, пришла не только затем, чтобы увидеть меня?
— Нет, ваше сиятельство, — покачала головой Мария. — Я хотела попросить вас...
— О чём?
Монахиня замялась, тогда Ренольд, как и полагается хозяину, не желая томить гостью, произнёс:
— А давно мы не виделись, Марго? Помнишь старые времена?
