– Очень приятно, – сказал Макс, и вряд ли бы его улыбку было правильно назвать зловещей.
Зато ответное «очень приятно» на лице Адмиралова отобразилось недоброй улыбкой-гримасой.
– Нам задали посетить музей, – поспешила отчитаться Любовь. – Мы встретились прямо в музее. Осматривали экспонаты… Представляешь, там уже нет мумий!
– Хотите бросить курить? – спросил Макс Андрея и веско добавил: – Там хорошая школа.
Вероятно, он имел в виду психотерапевтическую школу, к адептам которой принадлежали специалисты центра психической помощи.
Знает, о чем говорит, Адмиралов подумал.
Редкие снежинки вместо капель дождя падали с неба. Одна легла на голую голову Макса и мгновенно растаяла.
– Ну, мы пойдем, – сказала Любовь тяжело молчавшему Адмиралову. – До свиданья, Андрей Андреевич.
Макс вновь протянул ему руку, не очень решительно:
– А не пойти ли нам вместе…
– Андрею некогда, Андреевичу, – быстро сказала Любовь. – Он торопится. А ты замерз.
– Да-да, я тороплюсь, – охотно согласился с ней Адмиралов.
И они разошлись (его действительно ждали пиявки).
Вдоль одной стены тянутся деревянные полки, разделенные перегородками на ячейки. В каждой ячейке лежит священная книга. Вместо обложек у книг дощечки – сверху дощечка и снизу дощечка. Каждая книга многократно обмотана красной лентой. Так и лежат они, эти книги, окутанные лентами, каждая в своей ячейке. Рядом с некоторыми на полке я увидел монетки. Я тоже захотел отметить какую-нибудь книгу монетками. Достал мелочь и положил рядом с одной, перед которой ничего не лежало. Не знаю, на что я жертвовал. Вряд ли на книгоиздание.
Подошел наш с тобою биограф. Он спросил меня, которая из книг будет Тибетской книгой мертвых. Я сказал, что откуда ж мне знать. Он: я думал, ты знаешь, я думал, что та, – показал на мою. Я спросил, почему она должна обязательно быть Книгой мертвых? Только потому, что я пожертвовал ей несколько рупий? Слушайте, отозвался Командор, вы хоть одну, кроме Книги мертвых, знаете тибетскую книгу? Да и ту понаслышке! Он сказал, что Тибетской книги мертвых здесь нет и быть не может и что не надо демонстрировать свое невежество. Я не был уверен, что он прав. Мне захотелось узнать. Я попытался правильно сформулировать вопрос и с ним обратился к монаху. Но монах, вежливо улыбаясь и глядя на меня ясным взором, сказал, что не понимает вопроса. То ли верно не понял, то ли не захотел отвечать.
Люба стала расспрашивать о прежнем ламе этого монастыря. Его огромная черно-белая фотография в рамке, украшенной лентами и цветами, стояла на высокой скамье у стены среди изображений воплощений Будды. Человек с фотографии улыбался, может, даже смеялся, но был он настолько худ, не сказать изможден, что его костлявое лицо, озаренное этой широкой и открытой улыбкой, казалось не совсем человеческим – каким-то скорее инопланетным, ненашим. Монах рассказывал о заслугах этого человека, снискавшего известность в сфере культуры (писал стихи) и на поприще дипломатии (был одно время где-то послом). Фотография будущего ламы, на сей раз цветная и небольшого размера, вся в цветах, красовалась у входа. То был снимок мальчика. Оказывается, умирая, прежний лама указал, где искать того, кто станет его инкарнацией (правильно ли я объясняю?). В долине Нубра. Испытав множество малышей, нашли искомого: он безошибочно определил предметы, принадлежащие прежнему ламе. Сейчас ему пять лет. Чуть позже он появится в монастыре и проведет здесь год, а потом его отправят обучаться куда-то на юг, он забудет свое прежнее имя и больше никогда не увидит родителей. Я подумал о Феде. Забыть об отце, о родителях?.. Не звонить, не писать? Носиться со своим Пазолини? При чем, говоришь, Пазолини? Да ни при чем! Просто мне это напомнило фильм Бертолуччи. А Федя, ты знаешь, повернут на старом итальянском кино.
Еще мы видели мандалу. Это символ всего мироздания, можно проще сказать: символ – всего. Одновременно это временное жилище божеств. Мандала напоминает ковер, но то, что мы видели, было не соткано из нитей, а сложено из разноцветных крохотных камушков, почти песчинок. Мандала очень красива. Четыре монаха изготовляли ее в течение семи дней. Они только что закончили ее. Нам повезло, могли б не увидеть. Сейчас она хранится под стеклянным четырехгранным футляром, но уже завтра ее не станет. Завтра монахи посредством молитв и прямых обращений к божествам попросят их покинуть мандалу, а потом ее ритуально смахнут с доски особыми кисточками. Сама понимаешь, бренность бытия и все такое… А песчинки, если тебе интересно, принесут в ларце к реке и высыплют в воду.
Наш с тобою биограф, доктор Крачун, просто глазами пожирал мандалу. Он стоял перед ней минут десять. Мы уже обошли весь храм, а он все еще смотрел на нее, не отходил. Я к нему подошел, чтобы его увести, и он сразу же стал рассказывать о Юнге. Будто бы в учении Юнга мандала – это смыслообразующая категория. Меня мало интересовал Юнг, я поспешил выйти.
