Кстати, хороший повод задуматься: а где проходит граница между духовной и светской культурой? Сейчас очень актуально понятие «формат». Не только стиль, но еще и направленность — политическая, этническая или религиозная. Не так просто создать текст, точно отвечающий требованиям того или иного издания, гораздо легче классифицировать уже созданное. Профессиональные редакторы способны определить не только качество, но и культурный контекст литературного произведения буквально по нескольким абзацам. Просто образованные люди, любящие читать, могут ошибиться в тонкостях, но, скорее всего, возьмутся провести грань между литературой религиозной и художественной. И вот тут сразу начнутся нестыковки. Религиозная — это какая? Только богословская, богослужебная или христианская? В последнем случае Толстой и Достоевский сразу оказываются посередине водораздела, не говоря уж о литературе Средневековья и Возрождения, которую в России до сих пор многие воспринимают в чрезмерно светском ключе.
Это совершенно не удивительно. Долгие 70 лет богоборческого советского режима изгладили из памяти достижения дореволюционной Санкт-Петербургской школы медиевистики, где тщательно изучали Италию времен Франциска и, конечно, его самого. В Советский же Союз вся мировая культура и философия допускались только после тщательного причесывания. Поэтому на «подкорку» советской интеллигенции записался совершенно определенный образ средневеково-ренессансной литературы. Он выражался только в двух ипостасях: народно-героический эпос и антиклерикальный городской фольклор. Соответственно, «Старшая Эдда», «Песнь о Роланде» и творчество вагантов в замечательном переводе Льва Гинзбурга. Но вагантские протестные песни, как бы ярки и талантливы они ни были, не выражали полностью ни глубины, ни полноты картины своей эпохи.
Нет, разумеется, в советское время не запрещали произведений Данте. Но в его творчестве основной упор делали на опять-таки антиклерикализме, выразившемся в неприязненном отношении поэта к некоторым из римских пап. А между тем никакой борьбы с Церковью великий флорентиец не вел. Просто он особенно остро реагировал на корыстолюбие отдельных церковных иерархов, поскольку разделял идеи Франциска. И не просто разделял. Данте был францисканцем — членом третьего из орденов святого Франциска, того самого ордена терциариев, предназначенного для мирян. К этому же ордену принадлежал и другой великий поэт итальянского Ренессанса Франческо Петрарка. Его лицо — лирический сонет. И во многих литературоведческих работах ценностью его творчества называют обращение к человеческим чувствам. Вот он, певец индивидуума, лирический герой, луч света, после долгой готической темноты средневековой христианской мистики и схоластики.
Да, Петрарка действительно был нов, как свежа была и «Vita Nova» Данте. Но подход полностью светского литературоведа здесь тоже неприемлем, ибо он убивает христианскую мистику, низведя таинственное появление шедевров до дарвиновской системы эволюции.
Кстати, у Данте, при всей классической суровости его образа, тоже пробивается францисканская непосредственность. Когда умерла Беатриче, он нанял нарочных и послал их к градоправителям всех италийских республик с вестью о смерти своей возлюбленной, которую подавал в качестве вселенской катастрофы. Каждое письмо начиналось цитатой из плача пророка Иеремии: «Как в одиночестве сидит град, некогда многолюдный, он стал как вдова; некогда великий между народами, князь над областями сделался данником».
А вот совсем другая грань литературы — Франсуа Рабле[120]. Величайший сатирик, мастер слова, которого часто ставят рядом с Шекспиром и Сервантесом. Кроме изящной словесности этот выдающийся деятель Ренессанса занимался философией, правоведением и естественными науками. Его относят к числу пионеров научной анатомии. Преподавая на факультете медицины, он одним из первых в Европе производил вскрытие трупов на лекциях.
Рабле тоже был монахом-францисканцем, и этот факт, несомненно, повлиял на его мировоззрение. Знаменитый русский культуролог и теоретик искусства Михаил Михайлович Бахтин видит корни блестящей раблезианской сатиры в средневековой смеховой культуре, которая всегда особым образом выражалась в действиях Франциска. По словам Бахтина, «Франциск недаром называл себя и своих сторонников «скоморохами Господа» («ioculatores Domini»). Своеобразное мировоззрение Франциска с его «духовной веселостью» («laetitia spiritualis»), с благословением материально-телесного начала, со специфическими францисканскими снижениями и профанациями может быть названо (с некоторой утрировкой) карнавализованным католицизмом».
Вдохновлял образ святого из Ассизи и великих мастеров живописи, начиная от Джотто, Фра Беато Анджелико и Караваджо, заканчивая гораздо более близкими к нам по времени художниками, как, например, Николай Рерих. Проявлял интерес к образу Франциска даже мало ассоциирующийся с церковной тематикой Никас Сафронов.
