— Ты сказал сопоставить? Не означает ли это, что всё, происходившее между тобой и Соколовым, имеет связь с событиями дней сегодняшних?
— Разумеется.
— В таком случае напрашивается вопрос, имеется ли в дневниках что-нибудь такое, что могло бы приоткрыть завесу тайны гибели отца Элизабет?
— А почему ты решил, что в деле, связанным с гибелью Александра Ивановича, есть какая-то тайна?
— Так считает Элизабет. И, как мне думается, не без основания.
Николай Владимирович, опустив глаза, заскрежетал зубами.
— К данному вопросу вернёмся, когда прочтёшь дневники.
— Получается, тайна всё-таки есть?
По выработанной с годами привычке расставлять точки над i Илья попытался надавить на отца.
— Я сказал, что вопросы потом, — не моргнув глазом, парировал тот, придав тону ещё больше жёсткости.
Поняв, что разговор закончен, Богданов — младший собрался было покинуть комнату, как вдруг отец перехватил руку сына.
— Никто не должен знать об этих тетрадях. Слышишь, никто! Как и о записях Соколова тоже. И ещё, дневники полны технических отступлений, их можешь не читать. Соколов на пальцах пытался объяснить принципы изобретения отца, безусловно, я не мог оставить столь важную информацию без внимания. Записывал, как понимал.
— Я всё же попытаюсь.
— Я сказал, не надо. Твоё дело — наши с ним отношения. Про остальное забудь. Не твоих и не моих мозгов это дело. К тому же занятие это небезопасное.
От слов таких у Ильи участилось сердцебиение, будто пришёл посмотреть на катание на американских горках и, не ведая как, оказался в одном из вагончиков. Замок щёлкнул, ящик дёрнулся, начав медленно подниматься вверх.
Открой Богданов тетрадь здесь, адреналин хлынул бы в кровь немедля, подчинив себе всё, в том числе и разум.
Зная, что последует, как только начнёт вникать в записи отца, Илья не спешил. И в этом был определённый смысл. Будучи уверенным в том, что вагончик не опрокинется и не сойдёт с рельс, он упивался наслаждением подчинения страха. Мгновение назад тот хватал за горло, и вдруг всё поменялось, покорение ещё одной вершины, пусть незначительной, пусть за счёт мгновения из всех отпущенных человеку жизней, зато какой всплеск эмоций, какой водопад вдохновения!
Ради одного этого стоило жить.
И Богданов — младший жил.
Заглянув отцу в глаза, произнёс: «Будь уверен, не подведу».
С этими словами Илья вышел из комнаты, оставив родителя один на один с воспоминаниями и теми сомнениями, от которых осталась пыль недоверия. Пыль, прожившая четверть столетия, не желающая покидать пристанище даже тогда, когда вокруг всё дышало воздухом новых перемен.
И было это похоже на движение от неопределённости к пониманию, от понимания к цели, от цели к признанию, от признания к вечному огню. И всё это благодаря возложенной судьбой ответственности человека, сумевшего доверить тайну тому, кому предстояло со всем этим жить.
Впервые за все прожитые годы Николай Владимирович ощутил удовлетворение от всего, что удалось сделать. Дом построил, дерево посадил, сына вырастил. Оставалось отдать долг Родине. Слава Богу, этот момент настал!
Передавая эстафету, Богданов — старший был уверен: «То, что когда-то доверил ему Соколов, обрело надёжность в руках сына. Оставалось помочь тому разобраться. Дальше Илья определит сам, с чего начать и чем закончить».
Проводив взглядом сына, Николай Владимирович наполнил до краёв рюмку водкой, перекрестился, чего до этого не делал никогда и, выпив до дна, вздохнул так, будто сбрасывал с сердца камень.
— Мать! — чуть громче, чем обычно произнёс Богданов — старший, зная, что жена отзовётся обязательно. Дождавшись привычного: «Чего, отец?» — улыбнувшись, произнёс: «Давай споём!?»
Часы показывали четверть одиннадцатого, что по деревенским меркам означало ночь. Но даже столь значимый для дачной жизни фактор нисколько не смутил Илью. Скорее наоборот заставил распахнуть дверь ночного безмолвия, войти в которую мог только тот, кто жил в поисках смысла жизни.
Время для Богданова словно остановилось. Перестав быть всё определяющим, его будто не существовало.
Выключив общий свет и дав возможность насладиться возложенной на неё задаче настольной лампе, Илья расположился в кресле, предварительно выставив вперёд стул, на который намеревался сложить ноги. Сработала привычка — прежде, чем взяться за умственный труд, следует избавиться от физического напряжения.
Первичный осмотр тетрадей не дал ни положительных, ни отрицательных результатов. Обычные, в сорок восемь листов.
«Всего восемьдесят четыре, — подумал Богданов. — Негусто. За столько лет знакомства можно было написать куда больше».
На титульном листе значилось: «Год 1979. Сентябрь. Золотая пора».
Перевернув, Илья чуть не расхохотался.
Во весь формат листа было нарисовано лицо отца, по взгляду и сюжету схожее с лицом Эйнштейна, такое же взъерошенное, такое же непосредственное и такое же смешное. Рисунок привлекал и в то же время настораживал. И ведь было над чем задуматься. Что навеяло человеку столь сильное удивление, когда тот должен был перестать удивляться лет десять назад?
