Траурная процессия растянулась на всю улицу. На здании сельсовета приспустили флаг России, что означало, что из жизни ушёл человек государственного масштаба. Стоявшие вдоль дороги люди, сняв головные уборы, понуро смотрели на проезжающий мимо катафалк. Кто-то крестился. Кто-то, глядя вслед, думал о том, что пройдёт время и его также понесут через всю деревню. Кто-то оставался стоять, провожая процессию взглядом. А кто-то, поразмыслив, занимал место среди идущих за гробом людей.
«Бесчестно живущий, прожигающий жизнь во благо себя в ряды провожающих не встанет, — думал Илья. — Он вообще в Никольское не поедет. И правильно сделает. Что он может здесь обрести? Угрызения совести? Смешно. Таких понятий среди тех, кто живёт в конфликте с собственной жизнью, не существует. Вот и получается, что проститься с отцом приехали только те, кто был и остаётся солидарен с его борьбой за правду. Удивительно, столько много людей и все борцы! Слёт единомышленников! По-другому и не назовёшь».
Столь необычная на первый взгляд мысль была нарушена звуками оркестра. Охнул тромбон, заголосила труба, ударил барабан.
У Ильи внутри всё съёжилось. Подняв глаза, он увидел гроб. Сердце зашлось от горя. Люди несли на плечах отца, который три дня назад учил его мыслить так, как обязан мыслить уважающий себя человек. И вдруг его не стало.
«Почему? С какой стати? Кто будет отвечать за столь страшную, необъяснимую по всем понятиям потерю»?
Весь дальнейший путь Илья думал о том, какой будет его месть.
«Страшной и жестокой? А может быть, хитрой и умной? Интересно, как бы поступил отец? Наверное, придумал бы нечто такое, что дало бы возможность отомстить и за себя, и за Соколова».
Минуя границы посёлка, процессия повернула в сторону кладбища.
Старый, с завалившимися на бок крестами погост не выглядел угрюмым, как городской. И в первую очередь оттого, что не было на нём ни огромных сверкающих блеском обелисков, ни чугунных с замысловатым рисунком оград, не сидели у ворот торгующие цветочками бабушки, не шныряли вдоль могил бомжи в надежде найти оставленную накануне родственниками водку. Зато росла черемуха. И не одна. Огромные кусты высотой в несколько метров можно было увидеть издали, отчего кладбище обретало вид черемуховой рощи. Впечатление было такое, будто кто-то когда-то специально насадил среди могил деревья, чтобы хоть как-то украсить усыпальницы ушедших в мир иной людей. Хотя могло быть и по — иному. Взяли люди и похоронили первого умершего в посёлке человека на самом красивом за околицей месте.
Могила деда с бабушкой находилась под самой высокой черёмухой, до ветвей которой невозможно было дотянуться.
Илья, представив, как та будет цвести весной и какой будет стоять вокруг запах, закрыл глаза.
Открыв, увидел в земле дыру.
«Новое пристанище отца. Два с половиной метра вниз, и вот оно царство пустоты и холода».
Душа, обливаясь горем, заплакала, заставляя слёзы падать на лацканы пиджака.
И вновь грянул оркестр. Толпа шелохнулась. Люди сняли головные уборы. Начался митинг.
Выходившие вперёд, сменяя друг друга, говорили слова, много слов. Остальные, опустив головы, слушали.
Илья же думал: «Господи! Скорее бы всё закончилось. Мать может не выдержать».
Люди же продолжали выходить и говорили, говорили. Казалось, не будет конца.
Кто-то предложил присесть на стульчик рядом с матерью, но Богданов отказался.
Женщина в куртке, из-под которой торчали полы белого халата, попыталась смоченной нашатырём ваткой дотянуться до его виска.
Илья отстранил руку, давая понять, что с ним всё в порядке.
Прозвучало: «Пора, товарищи». И Богданов испугался так, словно хоронили не отца, а его самого.
«Ещё минута, и руки, подхватив его, начнут опускать в чёрную отдающую мраком яму», — настойчиво била в мозгу мысль.
Тем временем всё вокруг ожило, зашевелилось. Кто-то, взяв под руки мать, отвёл в сторону.
Илья отошёл сам.
Оркестр заиграл так, что в глазах потемнело, в ушах появился звон. Трубач, выдувая последние вздохи, старался выжать из людей как можно больше слёз. Звон медных пытался перекричать пение трубы. Стоило утихнуть звону, труба вновь заставляла сердца людей заходиться горем.
Чей-то голос отдавал команды. Люди с повязками на рукавах их выполняли.
Всё, что происходило вокруг, виделось Богданову сквозь пелену тумана, особенно когда начали опускать гроб. Сам не зная зачем, он вдруг вытянулся во фронт, при этом сжал кулаки так, что ногти, впившись в ладони, оставили на них след.
Очнуться заставили удары комьев земли о крышку гроба.
