– Ну, рассказывай, как там ваша новая няня? Хорошая? Можно вам теперь дольше телевизор смотреть? Моя няня раньше мне всё позволяла. Телевизор смотреть, пока врач не придёт, и всё такое. Потому что сама могла тогда сколько хочешь болтать со своим дружком. Ваша такая же? Как её хоть зовут? Выкладывай!
– Откуда ты знаешь про няню?
Я не помнила, чтобы говорила об этом Зое.
– От мамы. Она сказала, что ваше объявление больше не висит в супермаркете. Ну же, выкладывай! – теребила меня Зое.
Я покосилась на Морица. Он закатил глаза, состроил рожу и поднял вверх большой палец.
– Ты правда хочешь знать, как её зовут? Обещаешь, что никому не проболтаешься? Ни словечком?
– Ну конечно, говори же, не тяни!
– Её зовут Гезина Волькенштайн, – сказала я.
Зое выпустила мою руку и закрыла ладонью рот.
– Та самая Гезина Волькенштайн? У которой чёрный магазин, где исчезают дети?
Мы с Морицем кивнули.
– Гезина Волькенштайн, – охнула Зое. – Да ваша мама, наверное, сошла с ума, если оставляет вас на целую ночь с Гезиной Волькенштайн!
На большой перемене о нашей няне знала уже вся школа. Зое Зоденкамп, не сомневаясь ни секунды, нарушила своё обещание.
Ученики стояли группками и шептались, а когда я или Мориц подходили ближе, сразу умолкали, и повисала какая-то неловкая тишина.
Первоклашки, завидев нас, разбегались. Старшие ученики сторонились, уступая нам дорогу. Они держались от нас подальше, словно боялись, что умение колдовать, которое приписывалось Гезине Волькенштайн, передалось и нам.
Морицу, похоже, это даже нравилось. Когда ему встретились первоклашки, он скорчил им рожу, пробормотал какую-то тарабарщину и потом был страшно доволен, что малышня с криками разбежалась. Старшие забавляли его ещё больше. Те, кто ещё вчера его задирали, теперь расступались, когда он проходил мимо, направляясь в класс.
Мне же всё это радости не доставляло. Даже Зое Зоденкамп не желала больше сидеть со мной и попросила у фрау Падберг разрешения пересесть. Но тут её ждало разочарование.
– Через две недели мы будем заново распределять места, Зое. А пока посиди с Мерле.
Тогда Зое соорудила посередине нашей парты стену из учебников, коробки для бутербродов и молочного пакета. Стена получилась такая высокая, что голова Зое совершенно за ней скрылась.
Только Себастиан Шнемилх – единственный в классе – пропускал мимо ушей россказни про Гезину Волькенштайн.
Он, как обычно, подошёл к нам на большой перемене и предложил поменяться бутербродами.
Отец Себастиана был мясником, поэтому ему всегда давали хлеб с толстым ломтём колбасы. А Себастиан колбасу терпеть не мог.
У меня же обычно были бутерброды с сыром и кружками маринованного огурца. Так что я охотно с ним менялась.
Развернув свой бутерброд, я обнаружила на сыре сложенную записку. Я поспешно сунула её в тетрадку и протянула бутерброд Себастиану.
Когда он ушёл, я достала записку. Старинным почерком с завитушками на бумаге было написано моё имя. Дрожащими руками я развернула листок и прочитала:
ПРАВИЛА БЕДОКУРИИ:
Мерлюша, дружочек…
Странно. Как Гезина Волькенштайн узнала, что случилось прошлой ночью? Она же сама сказала, что нас покусали комары. А о клыкастых троллях и речи не было, не говоря уж о Бедокурии. Это наш с папой секрет. Мама всегда называла нас заговорщиками и, вскинув голову, выходила из комнаты, когда папа нам что-нибудь рассказывал. Название «Бедокурия» тоже придумал папа. И Мерлюшей меня только он называл. И что означает эта фраза: «А в беде не позабудь: всех погубит средний путь!»?
Я сидела за стеной, воздвигнутой Зое Зоденкамп, и трясла головой. Но напрасно: мысли не желали приходить в порядок. И я не могла разгадать эту загадку.
Я читала и перечитывала записку, пока не затвердила правила наизусть. Буквы начали расплываться, я закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть. А когда открыла, передо мной лежал чистый лист бумаги. Буквы исчезли…
Если бы папа не уехал…
Если бы маме не приходилось работать по ночам…
Если бы Гезина Волькенштайн не была нашей соседкой…
Если бы я не потеряла радиоприёмник… тогда…
Тогда бы мы ни за что не открыли во второй раз чёрную дверь в Бедокурию.
Тот вечер начался точно так же, как предыдущий. Мы сидели в пижамах перед телевизором и жевали бутерброды, пока пучеглазые салиносы защищали Страну Жвачки. Вдруг рядом с нами появилась фрау Волькенштайн с пультом. Она нажала кнопку и выключила телевизор. На ней была вязаная кофта лососёвого цвета, пушистая, словно из нежных перьев фламинго – тех птиц, что стоят возле пруда у входа в зоопарк. Глаза её на этот раз были тёмно-зелёными, как вода в том пруду.
