Венцы не поверили, что тревоги Фрейда имеют под собой основания и организационные новшества действительно необходимы. Даже верный Хичманн беспокоился, что «как раса» цюрихские члены общества «абсолютно не похожи на нас, венцев». Но в начале апреля, когда в Венском психоаналитическом обществе шло «посмертное» обсуждение только что завершившегося конгресса, ворчание соседствовало с вежливыми заявлениями. Компромисс по поводу президентства и беспомощное признание, что Фрейд по-прежнему незаменим, охладило пыл. Основатель психоанализа сделал все возможное, чтобы все-таки унять эмоции. Маневр был ловким и умиротворяющим: мэтр предложил назначить Адлера на свое место председателя общества – Obmann, а новое периодическое издание, ежемесячный журнал Zentralblatt für Psychoanalyse, редактировать Адлеру и Штекелю. Учтивый Адлер, в свою очередь, сначала назвал отставку Фрейда с поста руководителя излишним шагом, но затем принял предложенный пост и согласился вместе со Штекелем стать редактором нового журнала.
Зигмунд Фрейд истолковывал все эти проявления доброй воли со свойственным ему сарказмом. «Венцы здесь, – признавался он Ференци, – были после Нюрнберга очень нежны и страстно желали основать республику с великим герцогом во главе». Еще один компромисс был призван осчастливить всех – более или менее. В то время как Адлера при шумном одобрении избрали на пост Obmann, в обществе придумали новую должность, научного руководителя – wissenschaftlicher Vorsitzender, – и назначили на нее Фрейда. Впоследствии мэтр приводил свои примирительные шаги как доказательства того, что жалобы Адлера на притеснения необоснованны и иррациональны, но это лукавство. Разрабатывая стратегию, основатель психоанализа прямо говорил Ференци, что передает руководство венской группой Адлеру «не из любви и без удовольствия, потому что он единственный подходящий персонаж и потому что на этой должности он, возможно, будет вынужден выступить в защиту общего дела». Если Адлера не удалось убедить, то, возможно, с ним получится сотрудничать.
Тем не менее объяснить напряженные отношения Фрейда и Адлера и в конечном счете их разрыв только политическими требованиями невозможно. Организационные требования, подсознательные конфликты, несовместимость характеров и столкновение идей – все это питало друг друга, пока не достигло неизбежной кульминации. Положение усугублялось тем, что Фрейд и Адлер буквально во всем были полными противоположностями. Сторонники обоих из числа современников свидетельствовали, что манера одеваться, держать себя, а также методы лечения у них были абсолютно непохожими: аккуратный, аристократичный и стремящийся дистанцироваться от пациентов Фрейд и небрежный, демократичный и глубоко сочувствующий Адлер. И все-таки главной причиной разрыва оказалось столкновение взглядов. Если всего через год после попытки сгладить противоречия Фрейд называл позицию Адлера реакционной и сомневался, можно ли вообще считать его психологом, то делал это не по тактическим соображениям и не из чистой враждебности[112]. Основатель психоанализа желал мира в Вене, поскольку к 1911 году связи с Цюрихом уже казались непрочными. При этом непреодолимые расхождения во взглядах Фрейда и Адлера были несомненны – и не только в 1911-м. На самом деле мэтр размышлял о них уже несколько лет. Еще в июне 1909 года он описывал Юнгу Адлера как «теоретика, проницательного и оригинального, но не ориентированного на психологию; его цели биологические». Однако тут же прибавлял, что считает Адлера достойным и не думает, что тот скоро дезертирует. По возможности, заключил Фрейд, «мы должны держаться за него». Двумя годами позже такой примирительный тон стал уже невозможен: Адлер, писал Фрейд Оскару Пфистеру в феврале 1911 года, «создал для себя миропорядок без любви, и я служу главным орудием мести, которую обрушила на него оскорбленная богиня Либидо».
Когда основатель психоанализа сделал этот резкий вывод, отношения с Адлером уже несколько месяцев приближались к разрыву. «С Адлером, – признавался Фрейд Юнгу в декабре 1910-го, – все становится совсем плохо»[113]. До этого мэтр то с надеждой перечислял вклады Адлера в свои идеи, то переживал из-за того, что тот недооценивает подсознательные процессы полового влечения. Но постепенно еще теплившаяся надежда на примирение с Адлером погасла окончательно. Раздражение Фрейда из-за, как он выражался, бестактности и неприятных манер Адлера росло по мере того, как усиливались сомнения по поводу его идей. Нетрудно понять, почему основатель психоанализа не хотел признавать реальность. В конце 1910 года подобные дискуссии – их воздействие на Фрейда лишь усиливалось постоянной неопределенностью в отношении таких ненадежных рекрутов, как Блейлер, – казались ему роковыми. Он страдал от приступов утомления и депрессии, признаваясь Ференци, что ссоры, которые он вынужден терпеть в Вене, заставляют мечтать о прежней изоляции: «Можете мне поверить, когда я работал один, это часто было намного приятнее».
