Но Фрейд понял и объяснял – хотя в «Тотеме и табу» формулировал сие менее почтительно по отношению к Богу, – что человек обожествляет своего отца. Пространно цитируя Джеймса Дж. Фрэзера и Уильяма Робертсон-Смита, он подводит к своему рассказу о первобытном отцеубийстве, отмечая, что самая первая религия – тотемизм – устанавливала табу, которые было запрещено нарушать под страхом жесточайшего наказания, а животное, приносимое в жертву в соответствии с древними священными ритуалами, идентично первобытному тотемному животному. Это животное замещало самого первобытного бога. Ритуал в завуалированной форме вспоминал и праздновал основополагающее преступление, воспроизводя убийство и поедание отца. Оно «со всей откровенностью признает, что объект жертвенного действия всегда был одинаков – тот же самый, который теперь почитается как бог, то есть отец». Религия, как уже предполагал Фрейд в некоторых своих письмах Юнгу, появилась вследствие беспомощности. В «Тотеме и табу» он усложнил свою гипотезу, прибавив, что религия также была обусловлена восстанием против этой беспомощности. Юнг пришел к убеждению, что признание Бога отцом человека требует сочувственного понимания и повторного открытия духовного аспекта. Фрейд в «Тотеме и табу» воспринимает собственные открытия как еще одно доказательство, что подобное требование является отступлением от науки, отрицанием фундаментальных фактов психической жизни, то есть мистицизмом.
Фактом, на котором основатель психоанализа больше всего настаивал в «Тотеме и табу» и вокруг которого выстраивается вся книга, является эдипов комплекс. В этом комплексе «совпадают зачатки религии, нравственности, общества и искусства». Как нам известно, сие открытие для Зигмунда Фрейда не было ни новым, ни неожиданным. Первый задокументированный намек на эдипову семейную драму появился в 1897 году, в одной из отправленных Флиссу записок по поводу враждебных желаний в отношении родителей. В следующие несколько лет Фрейд все больше размышлял над этой идеей, хотя редко упоминал ее. Впрочем, она неизбежно присутствовала в его мыслях о пациентах. Он вскользь упоминает о ней в истории болезни Доры и называет маленького Ганса маленьким Эдипом. Однако эдиповым комплексом этот «семейный комплекс» мэтр называет только в 1908 году в неопубликованном письме к Ференци, а ядерным комплексом невроза – в 1909-м в истории болезни «человека с крысами». В печати этот запоминающийся термин появился лишь в 1910 году в одной из статей, посвященных превратностям любви. К этому времени мэтр осознал важность эмоционального напряжения амбивалентности. Это был один из уроков, усвоенных на примере маленького Ганса. Теперь Фрейд понимал, что классический эдипов комплекс, когда маленький мальчик любит мать и ненавидит отца, в такой простой и чистой форме встречается очень редко. Но для основателя психоанализа само разнообразие проявлений комплекса лишь подчеркивало его главное место в жизненном опыте человека. «Перед каждым новорожденным встает задача преодолеть эдипов комплекс, – впоследствии писал Фрейд, суммируя все аргументы, которые накапливал с конца 90-х годов XIX столетия. – Кто с ней не справится, тот обречен на невроз. Успех психоаналитической работы все яснее показывает это значение эдипова комплекса; его признание стало тем шибболетом, который отделяет сторонников психоанализа от его противников». Напомним, что шибболет – это библейское понятие, в переносном смысле обозначающее характерную речевую особенность, по которой можно опознать группу людей, своеобразный «речевой пароль». И уж конечно, эдипов комплекс отделял Фрейда от Адлера и, еще более решительно, от Юнга.
По мере того как исследователи человеческой природы совершенствовали свои методы и пересматривали гипотезы, недостатки «Тотема и табу» становились все заметнее – но только не для Фрейда и его самых некритически настроенных последователей. Специалисты в области антропологии культуры продемонстрировали, что, хотя некоторые тотемические племена практикуют ритуал жертвенной тотемной трапезы, у большинства такого обычая нет. То, что Робертсон-Смит считал сутью тотемизма, оказалось исключением. Кроме того, предположение Дарвина и других о первобытной группе, во главе которой стоял полигамный и властный самец, не подтверждалось последующими исследованиями, особенно исследованиями высших приматов, результаты которых были недоступны Фрейду во время работы над «Тотемом и табу». Волнующее описание мэтром кровавого бунта сыновей против отца становилось все более неправдоподобным.
