Любой наблюдательный социальный работник или радикал с твердыми принципами мог бы сказать Кейнсу, что он сильно приукрашивал терпение бедняков, но для многочисленного среднего класса описание было достаточно точным. «Житель Лондона, прихлебывая утренний чай у себя в постели, заказывал по телефону на дом различные продукты, производимые в самых отдаленных уголках земного шара, в каком угодно количестве и через несколько часов мог получить их в собственной квартире; он мог испробовать счастье сразу в нескольких частях света, вложив свои капиталы в эксплуатацию их природных богатств или какие-либо новые предприятия и без всяких усилий и беспокойств получать свою долю прибылей и выгод». По первому желанию этот житель Лондона мог воспользоваться такими же благами в любой другой стране – цитируем дальше – «без паспорта или каких-либо других формальностей». Он «мог через посредство своего слуги запастись нужным количеством драгоценного металла в ближайшем отделении банка», а затем ехать в чужие края, не зная языка, религии или обычаев, везя при себе свой запас денег; при этом малейшее препятствие показалось бы ему досадной неожиданностью». Однако самое важное, завершал свой ностальгический перечень Кейнс, что житель Лондона считал такое положение дел само собой разумеющимся, естественным и перманентным, допуская возможность изменений лишь в сторону дальнейшего совершенствования, а всякое иное отступление считал ошибкой и скандалом, которых впредь не до2лжно допускать. Милитаризм и империализм, расовое и культурное соперничество и прочие проблемы «были не более чем развлечением, скрашивавшим чтение ежедневных газет», и не оказывали никакого влияния на его жизнь.
Сама лиричность этого некролога по уничтоженному образу жизни свидетельствует о том, какую бездну разрушения и отчаяния оставила после себя война. Мир до августа 1914 года казался счастливой страной исполнившейся мечты. Это было время, когда Фрейд мог отправить письмо из Вены в Цюрих или Берлин в понедельник и ждать ответа, вполне обоснованно, в среду. Это было время, когда он мог под влиянием минуты решиться на поездку во Францию или любую другую цивилизованную страну, без подготовки и официальных документов. Только Россия считалась форпостом варварства – она требовала от иностранцев разрешение на въезд.
На протяжении относительно мирной половины столетия, предшествовавшей августу 1914-го, милитаристы грезили войной, генералы ее планировали, а пророки конца света предсказывали. Но их голоса выражали мнение явного, хотя и шумного меньшинства. Когда в 1908 году блестящий английский специалист в области социальной психологии Грэм Уоллес предупреждал, что ужасы мировой войны представляют реальную опасность, большинство современников отказались верить в эту пугающую фантазию. Конечно, формирование враждебных коалиций – Британия и Франция противостояли Тройственному союзу из Германии, Австро-Венгрии и Италии – не предвещало ничего хорошего… Еще одной угрозой было то, что впоследствии стали называть гонкой вооружений, особенно усилившееся соперничество между Британией и Германией на море. Кроме того, кайзер Вильгельм жаждал отвоевать, как он сам выражался, место под солнцем, и это означало, что Германия соперничает с другими великими державами в борьбе за колонии в Африке и на Тихом океане, бросая вызов традиционному британскому господству на море. Зажигательные речи кайзера и разговоры о смертельной битве между тевтонской и славянской расами лишь прибавляли нервозности. Риторика Вильгельма отражала широко распространенную вульгаризированную интерпретацию учения Дарвина, которое истолковывалось как одобрение кровопролитных войн между народами, или «расами», в качестве пути к оздоровлению, и необходимое условие выживания нации.
Более того, с начала нового века за Балканами закрепилась репутация пороховой бочки: продолжительная агония Османской империи, власть которой на ее африканских и южноевропейских территориях на протяжении столетия постепенно ослабевала, подталкивала авантюрных политиков к воинственным демонстрациям и поспешным действиям. Свою долю в общий ажиотаж вносили дешевые ежедневные газеты в столичных городах, подбрасывая сухой хворост в уже готовый воспламениться костер. 9 декабря 1912 года, когда на Балканах снова начались волнения, Фрейд в письме Пфистеру вскользь заметил, что дома у него все хорошо, но «ожидание войны почти не дает нам дышать». В тот же день он сообщал Ференци: «…в нашей повседневной жизни преобладает военное настроение». Впрочем, разговоры об усиливающихся противоречиях и лихорадочное вооружение не делали большую войну неизбежной. Кроме того, Первая мировая оказалась совсем не такой – по продолжительности и потерям, – какой ее со страхом или надеждой рисовали предсказатели.
