Убедительные аргументы в пользу мира приводились уже давно – в том числе чистый эгоизм. Расширяющаяся сеть мировой торговли превращала войну в настоящую катастрофу для купцов, банкиров и промышленников. Проникновение искусства, литературы и философских идей через государственные границы сформировало цивилизованное интернациональное братство, которое само по себе являлось неформальным агентом мира. Психоанализ был не просто космополитичным интеллектуальным движением. Как с грустью отметил Фрейд, оглядываясь назад, он надеялся на воздействие «воспитательного момента» внешнего принуждения к нравственности, на то, что «грандиозная общность интересов, созданная средствами сообщения и производством, положит начало подобному принуждению». Великие державы, по-прежнему привязанные друг к другу единым пространством Европы, старались, чтобы локальные войны оставались локальными. Они обрели довольно необычного союзника в международном социалистическом движении, лидеры которого уверенно предсказывали, что обладающий классовым сознанием пролетариат нанесет сокрушительный удар по махинациям злобных поджигателей войны. Мечтам мирных купцов и радикальных пацифистов не суждено было сбыться; за несколько безумных недель на свободу вырвались агрессивные, абсолютно самоубийственные силы, которые большинство людей считали обузданными раз и навсегда.
В последующие за убийством в Сараеве недели австрийские политики и дипломаты, чувствуя за собой поддержку Германии, занимали непримиримую позицию. Если бы Зигмунд Фрейд имел доступ к их конфиденциальным высказываниям, он истолковал бы их как слова встревоженных людей, вынужденных демонстрировать свое мужество. Они говорили о том, что нужно решительно разрубить гордиев узел, раз и навсегда покончить с сербами, что действовать необходимо сейчас или никогда, выражали опасения, что мир истолкует миролюбивую политику Австрии как признание слабости. Совершенно очевидно, что им казалось важным избавиться от клейма нерешительности, женоподобия и бессилия. 23 июля Австрия передала Сербии высокомерную ноту, фактически ультиматум. Пять дней спустя, несмотря на быстрый и примирительный ответ, была объявлена война.
В Австрии ее встретили с огромным энтузиазмом. «Эта страна, – заметил британский посол, – безумно радуется перспективе войны с Сербией, и ее откладывание или предотвращение будет, вне всякого сомнения, большим разочарованием». Наконец неопределенность исчезла. «Здесь действительно огромная радость и демонстрации», – писал Александр Фрейд своему брату Зигмунду в Карлсбад, куда тот уехал на две недели. «Но, – прибавлял он, явно приглушая картину общего ликования, – в целом люди очень подавлены, поскольку у каждого есть друзья и знакомые, подлежащие призыву». Как бы то ни было, это не помешало Александру выразить свой воинственный пыл. Он был рад, что, «несмотря на все несчастья», Австрия решила действовать, чтобы защитить себя. «Так больше не могло продолжаться». Как отмечал Александр, в то время брат разделял его мнение. Фрейда охватил неожиданный приступ патриотизма. «Возможно, впервые за тридцать лет, – писал он Абрахаму в конце июля, – я чувствую себя австрийцем и хотел бы еще один раз дать шанс этой довольно бесперспективной империи»[182]. Основатель психоанализа восхвалял жесткую позицию Австрии в отношении Сербии как мужественную и приветствовал поддержку своей страны со стороны Германии.
Нельзя сказать, что все дипломатические маневры того периода были демонстрацией воинственности и мужественности. В конце концов британцы и французы попытались охладить страсти, но это у них не получилось. Политики Центральных держав, в частности Австро-Венгрии и Германии, имели другие, не такие мирные намерения. Они хотели добиться нейтралитета Британии и, что было еще бо2льшим коварством, стремились возложить ответственность за конфликт на Россию, которую рисовали несдержанной и непримиримой. Тем не менее лишь немногие верили в большой пожар войны, и среди этих немногих не было Фрейда. В противном случае он настоял бы на том, чтобы его дочь Анна прервала поездку в Англию, куда она отправилась в середине июля, а сам бы не покинул Вену и не пригласил бы Эйтингона с молодой женой к себе в Карлсбад в начале августа.
Его мысли, как мы увидим, были заняты Анной и психоанализом, а не международной политикой: посчитав, что эмоциональные письма Ференци ему мешают, Фрейд честно заявил, что на какое-то время прервет переписку, чтобы сосредоточиться на работе, для которой ему не нужно общение. Однако внешний мир не оставлял его в покое. «Что ты скажешь насчет вероятности войны или мира?» – спрашивала его дочь Матильда 23 июля. Фрейд явно предполагал строго локальный конфликт. «Если война ограничится Балканами, – писал он Абрахаму 26 июля, – это будет не слишком плохо». Но с русскими, прибавил он, ничего нельзя знать наверняка.
