Оливера, второго сына Фрейда, призвали в армию только в 1916 году. Он тоже принимал участие в военных действиях, хотя обычно подвергался меньшей опасности, чем братья, поскольку служил в инженерных войсках. Младший сын мэтра Эрнст записался добровольцем в октябре (довольно поздно, чтобы увидеть настоящие бои, как считали его товарищи) и воевал на итальянском фронте. Зять Фрейда Макс Хальберштадт, муж Софи, участвовал в боях во Франции, в 1916-м он был ранен и демобилизован. Судя по наградам, храбрость и доблесть этих молодых людей соответствовали их риторике[187]. Фрейду оставалось лишь посылать своим мальчикам деньги и посылки с продуктами. И надеяться на лучшее, конечно. «Настроение у нас, – писал он Эйтингону в начале 1915 года, – не такое безоблачное, как в Германии; будущее кажется нам непредсказуемым, но сила и уверенность немцев поддерживают нас». Тем не менее перспективы военной победы явно отступили у основателя психоанализа на второй план – его волновала безопасность сыновей, зятьев и племянника. Упоминания об их фронтовых делах служат примером трогательной отцовской заботы, контрастируя с по большей части деловым содержанием его писем. Редкое письмо мэтра соратникам, даже Эрнесту Джонсу, обходилось без упоминания о том, как дела у солдат его семьи. Приезжая домой в отпуск, они позировали – в мундирах – для семейных фотографий, подтянутые и улыбающиеся.
Несмотря на тревогу и опасения, Фрейд продолжал симпатизировать Центральным державам, и его раздражала непоколебимая уверенность Джонса в неминуемой победе антигерманского блока. «Он пишет о войне как настоящий англичанин, – жаловался мэтр Абрахаму в ноябре 1914 года. – Нужно потопить еще несколько супердредноутов или осуществить еще несколько высадок десанта, чтобы у них раскрылись глаза». Фрейд считал, что британцами движет невероятное высокомерие. Он предупреждал Джонса, чтобы тот не верил газетной информации о Центральных державах: «Не забывайте, что теперь много лжи. Мы не страдаем ни от ограничений, ни от эпидемий и пребываем в хорошем настроении». В то же время он признавал, что наступили печальные времена… В конце ноября основатель психоанализа уже не казался тенденциозным стратегом-любителем, и в его письме Лу Андреас-Саломе сквозит отчаяние: «Я не сомневаюсь, что человечество переживет и эту войну, но я точно знаю, что ни я, ни мои современники больше не увидят счастливого мира. Это очень горько». Больше всего Фрейда печалил тот факт, что люди вели себя в точности так, как предсказывал психоанализ. Вот почему, писал мэтр, он никогда не разделял ее оптимизм; он пришел к убеждению, что человечество «органически не приспособлено к этой культуре. Мы должны покинуть сцену, и Великий Незнакомец, он или она, когда-нибудь повторит этот культурный эксперимент с другой расой». Риторика Фрейда немного преувеличенна, но она отражает его страх и растущие опасения по поводу всеобщей поддержки курса Германии и Австрии.
Основателю психоанализа не потребовалось много времени, чтобы задаться вопросом, есть ли у этого курса будущее – независимо от его достоинств. Неудачи австрийской армии в боях против русских заставили его задуматься. В начале сентября 1914 года, по прошествии всего лишь месяца боев, мэтр писал Абрахаму: «Да, кажется, все идет хорошо, но нет ничего решающего, и нам придется расстаться с надеждами на быстрое окончание войны». И это несмотря на волнующие победы. Фрейд вынес свой вердикт: «Главной добродетелью станет стойкость». Вскоре даже Абрахам позволил благоразумию проникнуть в его письма. «На фронте, – писал он мэтру в конце октября, – наступили тяжелые дни. Но в целом меня не покидает уверенность». Это было нечто новое для «дорогого неисправимого оптимиста». В ноябре Абрахам сообщал, что настроение в Берлине «в настоящее время позитивное, исполненное ожиданий». К тому времени у Фрейда уже не осталось ни позитива, ни надежд. «Конца не видно», – писал он Эйтингону в начале января 1915 года. «Я по-прежнему думаю, – мрачно отметил мэтр через месяц, – что это долгая полярная ночь, и нам следует ждать, пока снова взойдет солнце».
