С учетом того, с каким вниманием основатель психоанализа следил за новостями, может показаться удивительным, что в своих «Лекциях по введению в психоанализ» он практически не упоминал о войне. Как будто, сосредоточившись на подведении итогов и популяризации, он мог на какое-то время спастись от ежедневного бремени. Тем не менее Фрейд не до конца сопротивлялся желанию напомнить слушателям, что над ними висит грозовая туча, сеющая смерть и разрушения. «А теперь перенесите свой взор с индивидуального на Великую войну, которая все еще опустошает Европу, – говорил он в одном из своих нравоучительных пассажей, – подумайте о безграничной жестокости, свирепости и лживости, широко распространившихся по всему культурному миру». Неужели всего лишь кучке бессовестных карьеристов и соблазнителей удалось накликать всю эту беду? Неужели миллионы, идущие за вожаками, не были сами соучастниками преступления? Неужели кто-то решится утверждать, что в душевной конституции человека не заложено зло? Влияние войны на перемену взглядов Фрейда, особенно в отношении агрессии, полностью проявится лишь через несколько лет. Однако это отступление от темы, почти не имеющее отношения к лекции о цензуре сна, свидетельствует о том, как много в эти годы размышлял мэтр о человеческой неуживчивости.
В 1917-м он желал лишь одного – окончания бойни. В апреле этого года Соединенные Штаты вступили в войну на стороне антигерманского блока, что сделало перспективу победы Центральных держав еще более туманной. В октябре Фрейд с еще бо2льшим, чем обычно, пессимизмом, заявил о неудаче немецкой подводной войны. Его мрачное настроение усиливалось тем, что война все сильнее отражалась на быте. Жизнь в Вене становилась тяжелее и тяжелее. Не хватало продуктов, не говоря уж о топливе. К дефициту прибавился рост цен на предметы первой необходимости. Официальные цены, и без того высокие, не шли ни в какое сравнение с ценами процветающего черного рынка. Фрейд жаловался близким друзьям, особенно зимой, когда семье не хватало еды, а он сидел в неотапливаемом кабинете и пытался писать. В январе 1918 года основатель психоанализа драматически озаглавил письмо Абрахаму «Холодная дрожь!» (Kältetremor!). Редкие продуктовые посылки от Ференци из Будапешта и друзей из Нидерландов приносили семье облегчение, но надеяться только на них было нельзя.
В этой пугающей ситуации Зигмунд Фрейд осторожно относился к слухам, что ему могут дать Нобелевскую премию. Его кандидатуру выдвинул австрийский врач Роберт Барани – последний лауреат премии по физиологии и медицине, но в этой области она не присуждалась с 1914 года. Тем не менее Фрейд продолжал следить за событиями. 25 апреля 1917 года он кратко отметил в календаре: «без Нобелевской премии в 1917». Конечно, мэтр бы очень удивился – с учетом того сопротивления, которого ожидал, – узнав, что выбор остановили на нем. Но Фрейду очень хотелось получить почетную награду… Он бы обрадовался признанию и мог воспользоваться деньгами.
В 1917-м, через три года после начала войны, его все раздражало. Фрейд подбадривал себя, собирая скверные шутки о войне, по большей части непереводимые, примитивные каламбуры. Вот пример таких шуток, один из самых невинных. «Дорогие родители, – пишет еврей, служащий в русской армии, – у нас все прекрасно. Мы ежедневно отступаем на несколько верст. Если будет на то воля Божья, надеюсь к Рош Ха-Шана быть дома». Между тем Эрнест Джонс продолжал сердить Фрейда своими предсказаниями. Когда осенью 1917 года он бестактно предположил, что сопротивление немцев, вероятно, продлит войну, Фрейд назвал это типично английской манерой. Конечно, писал он Абрахаму в ноябре 1917-го, «все мне еще очень интересно». И тут же прибавлял: «…старею быстро, и иногда появляются сомнения, доживу ли я до конца войны, увижу ли вас когда-нибудь, и т. д.». В любом случае он действовал так, «словно конец всего этого неминуем». Так или иначе, мэтр решил опубликовать еще две свои статьи по метапсихологии.
