Наконец Фрейду сказали правду, о которой он давно догадывался. 24 сентября основатель психоанализа несколько туманно сообщал своему племяннику в Манчестер: «Я еще не преодолел последствия операции во рту, у меня сохранились боли и трудности при глотании, и я не уверен в будущем». Два дня спустя ему все стало ясно. Он откровенно и свободно писал Эйтингону: «Сегодня я могу удовлетворить Ваше любопытство. Решено, что я должен пройти через вторую операцию, во время которой будет частично иссечена верхняя челюсть, поскольку моя дорогая опухоль снова там объявилась. Операцию будет проводить профессор Пихлер». Выбор знаменитого хирурга, к которому Фрейд обратился по рекомендации Феликса Дойча, был самым лучшим вариантом. Ганс Пихлер, сообщил мэтр Эйтингону, «величайший эксперт в этой области, который также готовит для меня и протез, который потом понадобится. Он обещал, что через четыре-пять недель я смогу удовлетворительно есть и говорить».
На самом деле операций сделали две – 4 и 8 октября. Они были серьезными, но в целом оказались успешными, хотя из-за хирургического вмешательства Фрейд какое-то время не мог разговаривать и есть. Его пришлось кормить через трубку, вставленную в нос. Тем не менее спустя неделю после операции, все еще находясь в больнице, мэтр написал Абрахаму оптимистичную записку в характерном для себя телеграфном стиле: «Дорогой неисправимый оптимист! Сегодня обновили тампон. Встал с кровати. То, что от меня осталось, одето в одежду. Спасибо за все новости, письма, приветствия и газетные вырезки. Как только смогу спать без укола, отправлюсь домой». Через девять дней его выписали, но битва Зигмунда Фрейда со смертью на этом не закончилась.
Эта битва оказалась жестокой, а противник коварным и беспощадным. Фрейд приготовился к худшему. В конце октября, размышляя о том, что «нынешнее состояние» может лишить его возможности зарабатывать, он написал – в виде письма к сыну Мартину – дополнительные распоряжения к своему завещанию. Больше всего мэтр переживал за жену и дочь Анну: он просил детей отказаться от своей доли в «так или иначе скромном наследстве» в пользу матери и согласиться, чтобы наследство Анны было увеличено до 2000 фунтов. Затем, в середине ноября, основатель психоанализа сделал другой шаг – непредсказуемый и даже менее рациональный, чем изменение завещания. Он по собственной просьбе подвергся небольшой операции на яичках, «лигатуре эфферентных артерий с обеих сторон», которую выполнил Ойген Штейнах – эндокринолог, имевший неоднозначную репутацию. Эта была довольно модная процедура, поскольку она якобы способствовала восстановлению ослабевшей потенции, но некоторые специалисты также рекомендовали ее для мобилизации ресурсов организма. Фрейд, веривший в действенность данного вмешательства, надеялся, что оно воспрепятствует рецидиву рака и может улучшить его «сексуальность, общее состояние и способность к работе». После операции он сомневался в ее эффекте, однако, по крайней мере какое-то время, действительно считал, что чувствует себя моложе и крепче.
Но главное, примерно в это же время Пихлер обнаружил у Фрейда остатки раковой ткани и решительно заявил о необходимости еще одной операции, на которую мэтр с такой же решительностью согласился. Хотя и признал, что новость стала для него тяжелым разочарованием… Он явно наделял своего хирурга волшебным свойством всемогущества. В конце ноября основатель психоанализа признавался Ранку, что «эмоционально очень привязался к проф. Пихлеру», однако эта последняя операция безжалостно развеяла иллюзии и «ослабляет гомосекс[уальную] привязанность». Как бы то ни было, несмотря на сложные чувства Фрейда к своему хирургу, факт остается фактом: еще одно злокачественное новообразование Пихлер обнаружил только в 1936 году.
Тем не менее после 1923-го у Фрейда постоянно развивалась доброкачественная или предраковая лейкоплакия, которую требовалось либо лечить консервативно, либо удалять хирургически. Пихлер был искусен и добр, но 30 или больше мелких, а иногда не таких уж и мелких операций, которые он выполнил, не говоря уж о десятках установок, чисток и подгонок протеза Фрейда, оказались процедурами инвазивными и неприятными. И зачастую очень болезненными[214]… Удовольствие, которое доставляли основателю психоанализа сигары, а скорее, его неискоренимая потребность в курении были непреодолимы. Но каждая сигара становилась очередным раздражителем, маленьким шажком к следующему болезненному вмешательству. Как известно, Фрейд признавал свое пагубное пристрастие к сигарам, а также считал, что курение является заменителем прототипа всех пагубных привычек, мастурбации. Конечно, в его душе существовали уголки, до которых никогда не добирался самоанализ, а также конфликты, которые мэтру так и не удалось разрешить. Неспособность Фрейда бросить курить ярко подчеркивает верность его наблюдения за общечеловеческим свойством, называемым основателем психоанализа «знать и не знать». Это состояние рационального понимания, не приводящее к соответствующим действиям.
