В конце 1923 года Фрейд был похож на травмированного спортсмена, нуждавшегося в усиленной физической реабилитации. Великолепный лектор и блестящий собеседник, он заново учился говорить, но его голос никогда не восстановил свою чистоту и звучность. Операции также повлияли на слух мэтра. Он жаловался на «постоянный шипящий звук» и постепенно глох на правое ухо, пока почти совсем не перестал им слышать. Кушетку для пациентов передвинули к другой стене, чтобы основатель психоанализа мог слушать левым ухом. Еда превратилась в трудный и неприятный процесс, и Фрейд теперь по большей части избегал совместных трапез. Протез, приспособление, разделявшее ротовую и носовую полости, – Джонс описывает его как «монстра», «разновидность увеличенного зубного протеза», – было очень трудно устанавливать и снимать, он нередко вызывал раздражение и боль. За оставшиеся годы жизни Фрейд несколько раз менял этот протез. В конце 20-х годов прошлого столетия он поехал в Берлин, чтобы ему сделали новый. Основатель психоанализа постоянно испытывал дискомфорт, в той или иной степени. Тем не менее он отказывался жалеть себя и с некоторым юмором приспосабливался к своему новому состоянию. «Дорогой Сэм! – диктовал он дочери Анне в январе 1924 года письмо в Манчестер. – Рад сообщить тебе, что теперь я быстро восстанавливаюсь и в новом году смог снова работать. Возможно, моя речь ухудшилась, но и родственники, и пациенты говорят, что она вполне внятна».
Основателю психоанализа очень пригодилось достигнутое таким трудом профессиональное самообладание. Он пережил смерть близких людей, но, к счастью, за смертями последовали рождения. Трое сыновей увеличивали клан Фрейдов. «24 апреля Эрнст объявил нам о рождении своего третьего сына, – сообщал мэтр племяннику весной 1924 года. – На подходе еще двое детей, второй ребенок Мартина и первый Оливера (в Дюссельдорфе). Семья растет и умирает, подобно растению, – это сравнение можно найти у старика Гомера». В 1924-м Аликс Стрейчи, одаренная и независимая обозревательница событий в мире психоанализа, сообщала из Берлина своему мужу в Лондон: «Хелен Дойч предоставила мне – как и все остальные – самые радужные отчеты о здоровье Фрейда. Похоже, он снова занял место председателя своего общества, разговаривает, как прежде, и пребывает в очень хорошем настроении». Пять месяцев спустя, в начале 1925 года, Аликс писала супругу, что, несмотря на трудности с речью у Фрейда, «Анна утверждает, что общее состояние его здоровья лучше, чем можно было ожидать».
Влияние Анны Фрейд на отца отмечалось еще до 1923-го, но после операций, которые он перенес в том году, оно стало бесспорным и непреодолимым. В апреле, после ужасного дня в клинике Хайека, именно дочь Анна, а не жена дежурила в палате Фрейда всю ночь. Этот поступок изменил отношения в семье, превратив Анну в ее эмоциональную опору[215]. Годом раньше, в марте 1922-го, когда Анна уехала, чтобы присмотреть за своим зятем Максом Хальберштадтом и двумя его сыновьями, Фрейд писал Ференци: «…наш дом теперь пуст, потому что Анна, которая, в силу природы вещей, постепенно занимает в нем главенствующее положение, уже 4 недели в Гамбурге». Тремя неделями раньше, когда она отсутствовала всего семь дней, основатель психоанализа заверил дочь в нежном письме: «…очень скучаю по тебе. Дом кажется пустым, и никто не может тебя полностью заменить».
Откровенно говоря, Анна предпочла бы остаться с отцом. Ей очень хотелось – еще с подросткового возраста – заботиться о нем. В 1920 году она провела часть лета в Аусзе, помогая ухаживать за давним другом отца Оскаром Рие, который восстанавливался после серьезной болезни. Рие скрывал от семьи свое состояние до тех пор, пока хранить тайну стало уже невозможно. Его выдержка и такая деликатность навели Анну на мысли об отце – как и почти любое другое событие. Она твердо решила не позволить отцу быть таким же скрытным. «Обещаешь, – умоляла его Анна, – что, если ты когда-нибудь заболеешь, а меня не будет рядом, ты немедленно напишешь мне, чтобы я могла приехать?» В противном случае, прибавляла Анна, она нигде не будет чувствовать себя спокойно. Она хотела поговорить об этом еще в Вене, перед отъездом в Аусзе, но постеснялась. Теперь, три года спустя, после первой операции у отца, ни о какой стеснительности уже не могло быть и речи, и Анна настойчиво повторила свою просьбу. Фрейд, немного поворчав, согласился. «Я не хочу прямо сейчас подчиняться твоему желанию, – ответил он. – Тебе не следует раньше времени принимать на себя печальную обязанность ухода за старыми и больными родителями». Он писал из Вены, где Хайек обследовал его нёбо. Но, прибавил основатель психоанализа, он хочет сделать одно признание: «Тебя вызовут телеграммой, если он по какой-либо причине задержит меня в Вене». Теперь мэтр уже был на попечении скорее дочери, чем жены.
