Незадолго до этого Фрейд проиллюстрировал свой вывод двумя очень популярными умозрительными очерками («Будущее одной иллюзии» – амбициозная и спорная работа 1927 года и «Недовольство культурой», не менее амбициозная и, если уж на то пошло, еще более спорная, вышедшая в 1930-м), однако, поддавшись своему мрачному настроению, он развенчал эти свои последние экскурсы в область культуры, обрушившись на них с безжалостной самокритикой. Основатель психоанализа назвал работу «Будущее одной иллюзии» ребяческой и слабой аналитически, неадекватной как признание. Подобного рода рассуждения, смесь «послеродовой» депрессии и суеверного оборонительного поведения, вошли у мэтра в привычку и не переставали удивлять его сторонников. Фрейд говорил нечто похожее несколько десятилетий назад, когда была издана книга «Толкование сновидений», а затем еще раз, признав «знакомую депрессию» после прочтения гранок «Я» и «Оно», но критика работы «Будущее одной иллюзии» была особенно яростной, на грани самобичевания. В октябре 1927 года, обещая отправить Эйтингону книгу, как только из типографии пришлют сигнальные экземпляры, Фрейд отмечал: «…аналитическое содержание работы очень слабое», да и в других отношениях она сто2ит не очень много.
Основатель психоанализа ощущал свой возраст и последствия рака. Протез причинял ему боль, а общее состояние ухудшалось из-за приступов стенокардии. В марте 1927 года к нему собирался приехать Арнольд Цвейг, и Фрейд заставил его немедленно выполнить обещание: «Не тяните слишком долго, мне скоро исполнится 71». В том же месяце, когда ему посоветовали отдохнуть в санатории, поскольку выглядит он неважно, мэтр жаловался Эйтингону: «Жить ради здоровья – это для меня невыносимо». Его теперь постоянно посещали мысли о смерти. Летом, приглашая Джеймса и Аликс Стрейчи присоединиться к другим его гостям в Земмеринге, Фрейд предупреждал их точно так же, как Цвейга: «Возможно, у нас будет не так уж много шансов для встречи».
Мэтр не любил выставлять напоказ свое нездоровье, но с некоторыми близкими друзьями позволял себе немного откровенности, отправляя им лаконичные бюллетени, оживляемые крупицами прежнего едкого юмора. Письма к Лу Андреас-Саломе – одни из самых нежных и трогательных в последние годы жизни – отражают его переменчивое здоровье и соответственно переменчивое настроение. Они теперь редко виделись: фрау Лу жила в Геттингене с постаревшим мужем и редко путешествовала, он не покидал окрестности Вены. Их дружба не увядала, потому что Фрейд уважал ум фрау Лу и наслаждался ее обществом – даже в письмах. Более того, Андреас-Саломе разделяла его великую любовь к Анне и была такой же мужественной, как ее любимый профессор. Она старалась не говорить о своей болезни, вынуждая Фрейда, профессионального исследователя тончайших намеков, догадываться о ее состоянии по отдельным фразам или молчанию. В мае 1927 года, отвечая на поздравление Лу Андреас-Саломе с семьдесят первым днем рождения, мэтр радовался, что она с мужем по-прежнему может наслаждаться солнцем. «Что касается меня, то я уже подвержен старческой брюзгливости, а глубокое разочарование сравнимо с ледяным дыханием луны, внутренним угасанием». Всю жизнь ему нравилось думать, что он сражается с иллюзиями. Ощущение внутреннего огня было частью его долгой войны против лжи, против лицемерия, против склонности принимать желаемое за действительное. Теперь Фрейд часто мерз, даже в теплую погоду.
Иногда, конечно, он мог сообщить, что держится молодцом, хотя это были редкие исключения, обычно обесценивавшиеся намеком на немощность. В декабре 1927 года письмо «дорогой Лу» мэтр начал с бодрого описания своего самочувствия, но тут же извинился, что не ответил на ее длинную «болтовню» раньше: «Я становлюсь необязательным и ленивым». Для человека, который всю жизнь гордился тем, что незамедлительно отвечает на письма, и который любую задержку со стороны корреспондентов расценивал как признак охлаждения, это был зловещий симптом. Осознание, что тело просто отказывается должным образом ему служить, набросило мрачную тень на восприятие Фрейдом своей статьи «Будущее одной иллюзии». Когда французский психоаналитик Рене Лафорг, один из немногих гостей основателя психоанализа в 20-х годах ХХ столетия, выразил ею свое восхищение, мэтр, несмотря на то что комплимент доставил ему удовольствие, воскликнул: «Это моя худшая книга!» Лафорг возразил, но Фрейд настаивал – это работа старика. Настоящий Зигмунд Фрейд был великим человеком, но он теперь мертв, и очень жаль, что Лафорг не был знаком с ним! Расстроенный, Лафорг спросил, что все это значит. «Утрачена способность проникновения в суть вещей» – «Die Durchschlagskraft ist verloren gegangen» – таков был ответ Фрейда.
