За несколько дней до того, как Зигмунд Фрейд отправил это письмо, в середине февраля, канцлер Дольфус объяснил, какой может быть эта умеренность. Он жестоко подавил политическую забастовку в Вене, организованную социалистами, запретил Социал-демократическую и немногочисленную Коммунистическую партию, арестовал активистов Социалистической партии, а ее лидеров отправил в лагеря. Одни сбежали за границу, другие попали в тюрьму, нескольких человек казнили. «Наша маленькая гражданская война была совсем не красивой, – сообщал Фрейд Арнольду Цвейгу. – На улицу нельзя было выходить без документов, электричество отключили на целый день, а мысль об исчезновении воды была очень неприятна». Несколько дней спустя мэтр вспоминал те же события в письме Хильде Дулитл. «Неделю шла гражданская война, без особых персональных мучений, всего один день без электрического света, но Stimmung[292] ужасное, и ощущение как при землетрясении».
Он оплакивал жертвы, но довольно сдержанно. «Вне всякого сомнения, – писал Фрейд Хильде Дулитл, – что мятежники принадлежали к лучшей части населения, но их успех был бы очень кратковременным и привел бы к военному вторжению в страну. Кроме того, они были большевиками, а я не жду спасения от коммунизма. Поэтому мы не можем отдать свои симпатии ни одной из противоборствующих сторон». В письме к сыну Эрнсту мэтр не скрывал сарказма: «Естественно, победители теперь герои и спасители священного порядка, а другие – нахальные бунтовщики». Тем не менее Фрейд не слишком порицал режим Дольфуса: «При диктатуре пролетариата, которая была целью так называемых лидеров, жить тоже невозможно». Разумеется, победители совершали все мыслимые ошибки, и будущее оставалось неопределенным: «Или австрийский фашизм, или свастика. В последнем случае придется уехать». Но кровавые события февраля заставили Фрейда вспомнить Шекспира, и в письме Арнольду Цвейгу, который преодолевал трудности в Палестине, он процитировал Меркуцио: «Чума на оба ваших дома!»
Нейтралитет основателя психоанализа отчасти объяснялся проницательностью, отчасти беспристрастностью. Победа левых в австрийской «маленькой гражданской войне» действительно могла привести к тому, что немецкие войска хлынут через границу. Не приходилось также сомневаться, что в февральском восстании принимали участие коммунисты, а социал-демократы официально не отвергли их революционную программу. Да, вклад «большевиков» в события февраля 1934 года был достойным уважения, но все же незначительным, а действия социал-демократов разительно отличались от их радикальной риторики. Взгляд Фрейда на февральские беспорядки был бы более справедливым, если бы он ограничил свое негодование победителями и пощадил побежденных.
Бесконечные рассуждения о политическом будущем стали одним из способов справиться с ощущением бессилия, понял Фрейд. «Так больше продолжаться не может, – предсказывал он Арнольду Цвейгу в феврале 1934 года. – Что-то должно случиться». Подобно постояльцу в номере гостиницы, прибавил мэтр, он ждет, когда принесут второй почищенный ботинок. Ситуация напоминала ему дилемму: «Женщина или лев?» Основатель психоанализа несколько туманно и неточно вспоминал историю бедного пленника на римской арене, который гадает, кто появится из-за запертой двери – лев, который его разорвет, или женщина, которая станет его женой. В Австрию может вторгнуться Гитлер, власть могут захватить местные фашисты, а еще Отто, наследный принц из династии Габсбургов, который не отказался от своих претензий на трон, может восстановить старый режим. Размышляя о своем месте среди всей этой неразберихи, Фрейд позволил проникнуть в письмо нотке жалости: «Мы хотим остаться здесь, смирившись. В конце концов, куда я поеду, зависимый и физически беспомощный? А заграница везде негостеприимна». В эту минуту жалости к самому себе мэтр забыл обо всех предложениях убежища. Но он признал, что, если в Вене будет править гитлеровский наместник, ему придется уехать – не важно куда.
