Еврейство Фрейда было категорически светским. Интеллектуальная и этическая пропасть между теми евреями, которые крестились, и им, презиравшим этот путь к вхождению в общество, являлась непреодолимой. Однако пропасть, отделявшая основателя психоанализа от тех, кто продолжал исповедовать религию отцов, оказалась нисколько не меньше. Фрейд был атеистом в той же степени, в какой евреем. На самом деле благоговение, с которым общество Бнай-Брит объявляло его своим, вызывало у мэтра неловкость и удивление. «Все евреи, – писал он Мари Бонапарт в мае 1926 года, после своего 70-летия, – встречали меня как национального героя, хотя мои заслуги перед еврейством ограничиваются лишь тем, что я никогда не отрицал своего иудаизма». Это было довольно отстраненное самоопределение – слова «все евреи» выглядят так, словно Фрейд чувствовал себя чужим среди тех, кто считал себя его братьями.
В последующие годы мэтр без устали повторял эту мысль, как будто хотел, чтобы его правильно поняли. «Я привержен еврейской религии так же мало, как и любой другой», – писал он одному из своих корреспондентов в 1929 году. То же самое основатель психоанализа отвечал всем, кто задавал ему подобные вопросы. «Евреи, – писал мэтр Артуру Шницлеру, как и раньше Мари Бонапарт, – с энтузиазмом ухватились за мою персону со всех сторон, словно я богобоязненный великий раввин. Я ничего не имею против этого, после того как недвусмысленно высказал свою позицию в отношении веры. Иудаизм по-прежнему много значит для меня в эмоциональном отношении». В 1930-м в предисловии к переводу на иврит работы «Тотем и табу» Фрейд писал, что он совершенно далек от отцовской религии (как и от любой другой), не может разделить националистические идеалы и все же никогда не отрицал принадлежности к своему народу. Когда верующий американский врач рассказал мэтру о религиозном видении, которое направило его к Христу, и убеждал подумать о возможных поисках Бога, Фрейд возразил ему вежливо, но твердо. Бог не оказал ему такой милости, не послал внутреннего голоса, и поэтому он, скорее всего, в оставшиеся у него несколько лет по-прежнему будет «нечестивым евреем».
Основатель психоанализа подчеркивал свое неверие, забывая те основы иврита, которые когда-то знал. В школе он изучал религию с преподавателем, которым восхищался и который впоследствии стал его другом и благодетелем, – Самуэлем Хаммершлагом. Но Хаммершлаг, увлеченный и умеющий увлекать учитель, больше внимания уделял этическим ценностям и историческому опыту еврейского народа – в ущерб словарному запасу и грамматике. В юности, вспоминал Фрейд, их свободомыслящие преподаватели религии не придавали значения, насколько хорошо ученики знали древнееврейский язык и литературу. Более того, у мэтра не было никакой практики в использовании этого языка, и он не видел смысла его учить. Правда, на тридцать пятый день рождения Фрейда отец подарил ему Танах, еврейское Священное Писание, с трогательной, цветистой надписью на древнееврейском – о Боге, который призвал его на путь познания. Это был традиционный подарок одного еврея другому, но подарок просвещенного и, возможно, невнимательного еврея[294]. В любом случае Фрейд винил отца, который говорил на священном языке так же хорошо, как на немецком, или лучше, за то, что тот позволил ему расти в полном невежестве относительно всего, что связано с иудаизмом[295]. Тот факт, что Якоб Фрейд сделал надпись на древнееврейском языке, вовсе не означает, что он предполагал, что сын ее прочитает. На самом деле основатель психоанализа даже жалел, что не умеет читать на священном языке. В 1928 году в письме к Двосису с благодарностью за перевод работы «Психология масс и анализ «Я» он признался, что полагается на заверения неназванного родственника, «который владеет нашим древним и теперь возрожденным языком», что перевод просто превосходен[296].
