Р
Однажды — и с того дня прошло уже много лет — я получил длинное, многословное письмо от одного из моих старых приятелей и товарищей по бродяжничеству в восточных морях. Он всё ещё был там — уже женатый и не первой молодости. Я представил его себе располневшим и втянувшимся в семейную жизнь; короче, укрощённым судьбой, общей для всех, за исключением тех любимцев богов, что умирают в молодые годы. Письмо было написано по типу писем «помните ли вы?..» — грустное письмо, обращённое к прошлому. Между прочим, он писал: «Наверно, вы помните старого Нельсона…»
Помню ли я старика Нельсона? Конечно. И начать с того, что его имя было не Нельсон. Англичане с Архипелага звали его Нельсоном, — полагаю, так им было удобнее, а он никогда не протестовал. Это было бы пустым педантством. Настоящая же его фамилия была — Нильсен. Он уехал на Восток до появления телеграфного кабеля, служил в английских фирмах, женился на англичанке, в течение многих лет был одним из нас: долгие годы вёл торговлю и во всех направлениях избороздил восточный архипелаг — вдоль и поперёк, по диагонали и перпендикулярно, кругами, полукругами, зигзагами и восьмёрками.
Не было ни одного уголка, ни одного закоулка в этих тропических морях, куда бы не проник с самыми миролюбивыми намерениями предприимчивый старый Нельсон (или Нильсен). Если начертить его пути, они покроют, как паутиной, карту Архипелага — всю, за исключением Филиппин. Сюда он никогда не приближался; его удерживал какой-то непонятный страх перед испанцами, точнее — перед испанскими властями. Трудно сказать, чего он опасался. Быть может, в былые годы он читал рассказы об инквизиции.
Он вообще боялся тех, кого называл «властями»; к англичанам он относился с доверием и уважением, но две другие народности, правящие в этой части света, вызывали у него неприязнь и страх. Голландцы устрашали его меньше, чем испанцы, но он относился к ним с ещё большим недоверием: в высшей степени недоверчиво. Голландцы, по его мнению, способны были «сыграть скверную штуку с человеком», имевшим несчастье им не понравиться. У них были свои законы и правила, но они не имели понятия о надлежащем их применении. Жалко было видеть, с какой тревожной настороженностью обращался он с тем или иным официальным лицом, но не забывайте, что этот же самый человек бесстрашно слонялся по деревне каннибалов в Южной Гвинее (заметьте, что он всю жизнь был человеком далеко не худым и, смею сказать, аппетитным кусочком), ведя какой-нибудь меновой торг в расчёте на барыш, едва ли превышающий пятьдесят фунтов.
Помню ли я старого Нельсона? Ещё бы! Правда, ни один из моего поколения не знал Нельсона в дни его расцвета. В наше время он уже «удалился от дел». Он купил, а быть может, арендовал у султана часть маленького островка из небольшой группы, называемой «Семь Островов», немного к северу от Банки. Полагаю, это была законная сделка, но я нисколько не сомневаюсь, что, будь он англичанином, голландцы нашли бы основание выкурить его без всяких церемоний. В данном случае настоящая его фамилия сослужила ему верную службу. Голландцы оставили его в покое, как непритязательного датчанина, чьё поведение вполне корректно. Вложив все свои деньги в обработку земли, он, естественно, старался не вызывать даже тени недоразумения и, руководствуясь именно этими благоразумными соображениями, не слишком благосклонно взирал на Джеспера Эллена. Но об этом позже. Да! Все мы хорошо помним большой гостеприимный бёнгало, воздвигнутый на склоне острова; помним старика Нельсона — его тучную фигуру, облачённую всегда в белую рубашку и брюки (у него укоренилась привычка при всяком удобном случае снимать свой альпаговый пиджак); его круглые голубые глаза, растрёпанные песочно-белые усы, торчащие во все стороны, как иглы рассерженного дикобраза, его манеру неожиданно садиться и обмахиваться шляпой. Но не имеет смысла скрывать тот факт, что лучше всего мы помним его дочь, которая в то время приехала на остров, поселилась с ним и стала как бы владычицей островов.
Фрейя Нельсон (или Нильсен) была одной из тех девушек, какие не забываются. У неё был идеальный овал лица; в этой очаровательной рамке гармоничное расположение всех черт и яркий румянец производили впечатление здоровья, силы и, если можно так выразиться, бессознательной самоуверенности — восхитительной капризной решимости. Я не хочу сравнивать её глаза с фиалками — они были лучистее и не такие тёмные. Разрез глаз был широкий, и она всегда смотрела на вас открыто и прямо. Я никогда не видел этих длинных тёмных ресниц опущенными, — полагаю, их видел Джеспер Эллен как особа привилегированная, — но я не сомневаюсь, что это должно было производить странное, чарующее впечатление. Она могла — Джеспер рассказывал мне об этом однажды с трогательным идиотским торжеством — сидеть на своих волосах. Да, это возможно, вполне возможно.
