Коляска оказалась открытой, бархатные подушки в ней — цвета топленого молока, кузов — с элементами золоченой резьбы, выполненной в «глухой», или еще говорят — рельефной технике.
Моя слабость, моя мечта… — благоговейно провела я пальцами по выпуклому виноградному листу и горошинам золоченых ягод, собранным в гроздь. Резьба по дереву тоже искусство — сложное и многогранное. И особенно здорово то, что каждый может попробовать в нем свои силы. Я тоже когда-то пыталась — увлеклась, прониклась. Загорелась!
Уже сделала барельефный эскиз, купила инструменты, цельную липовую доску и… не получилось. Не хватило силы пальцев. Чуть поработаю и кисть правой руки… пальцы сводило жесточайшей судорогой. Мечта так и осталась мечтой.
— Позвольте ножку сюда, барышня, — подсадил меня в карету слуга в парадной ливрее. Следом уселась маменька и Миша в коротком сюртучке с пенным жабо под шею — детская еще одежда.
Вороные кони с плюмажами из перьев на головах всхрапнули и тронулись с места. Сзади тоже слышался топот — я оглянулась… Надо же — почетный эскорт из двух кавалергардов. Я вежливо кивнула им, обмахиваясь веером. Один улыбнулся в ответ, заломив бровь, второй лихо подкрутил усы.
Хорошая вещь веер, для нервов чрезвычайно полезная — ходуном ходил в моей руке белоснежный, рядом — кружевной синий.
— Как все же… волнительно получается, — сдавленно призналась маменька.
— Да, переживательно, — пришлось согласиться.
Повозка ехала торжественно, медленным шагом, собирая на нас взгляды, вежливые поклоны, улыбки…
Уже подъезжая к Капелле, маменька проверила время, открыв крышку наручных часиков — чисто женский аксессуар. Мужчины в России перейдут с карманных на наручные во время будущей войны. Начнется все именно с офицерства — бубнил во мне экскурсовод. Я и себе заглянула под крышечку — пять… семнадцать часов, как и было назначено в пригласительных открытках.
— Это честь, — отстраненно заметила Елизавета Якобовна, — огромная честь — венчаться в их семейной церкви.
— Понимаю, но заслуга в этом отнюдь не моя. Все это делается… не для меня, — с трудом дышала я — первый раз корсет душил. Или это разочарование? Высокая фигура в красном мундире в толпе у входа в церковь принадлежала Фредерику Августу. Он сразу направился к нам. И он был в буклях.
Смерти подобно, наверное — лишиться такой красоты.
Шел он медленно и торжественно — собранный, элегантный, по-военному подтянутый, с вежливой улыбкой на губах. Холодная красота лица казалась скульптурной — настолько совершенной она была в этом человеке.
Маменька рядом коротко выдохнула, поняв, что это и есть жених. Крепко пожав мою руку, ободряюще кивнула — вперед. Одобряю, мол?
Выйти из коляски нам помог все тот же слуга. Фредерик вежливо поклонился и подал мне маленький букет из белых цветов и руку в перчатке. Передав свой веер маменьке, я положила ладонь поверх его кисти. Старалась держаться достойно, смотреть прямо, улыбаться и вообще выглядеть соответственно происходящему.
По обеим сторонам дорожки — от кованной ограды до порога церкви, на равном друг от друга расстоянии почетным караулом встали кавалергарды. Взгляд мельком выхватил напряженное лицо Дубельта. Михаила Леонтьевича. Раньше я как-то реагировала бы — хотя бы внутренне, сейчас же просто коротко кивнула ему и сразу отвела взгляд.
Вдвоем с женихом мы подошли к царской чете, поклонились… Александра Федоровна благословила нас, перекрестив, так же сделал и Николай. Вокруг толпились придворные. Я нервно улыбалась Ольге…
Развернувшись, Фредерик подвел меня к родительнице, в руках которой откуда-то взялся складень из двух среднего размера икон — ощутимо тяжеловатый для нее. Но она легко подняла его и перекрестила нас образами — Спаса и Казанской Божией матери. Дала приложиться к ним. Семейные иконы. Наши, скорее всего…
Казалось, я существую уже в каком-то другом измерении — насколько иначе воспринимался мир вокруг. Из распахнутых церковных врат доносились песнопения. Нас встречал отец Николай — тот самый духовник царской семьи, при котором Львов устроил мне прослушивание. Алексей Федорович тоже был здесь. А хор мальчиков распевал «Богородице дева…» на манер славянских напевов.
Служка принял у нас перчатки и вручил толстые восковые свечи. Священник провел на расстеленную у аналоя розовую блестящую ткань.
За меня свидетельствовала Мария Дмитриевна Нессельроде, за Фредерика — незнакомый мне видный мужчина. Венцы свидетели не держали, их водрузили на наши головы. Наверное, можно было и так, но дальше я все время была очень напряжена — боялась, что он свалится. Особенно, когда мы трижды обходили вокруг аналоя. К счастью, обошлось… очевидно простая прическа была сделана в том числе и для этого. Да и осанку я держала идеально — не шла, а скользила, плыла… осторожненько.
Один из громких возгласов священника слегка так привел в себя… заставил очнуться и взглянуть на окружающее более осознанно, что ли?
