После паузы в несколько секунд Софья произнесла глухо и потупляясь:
— Нет. Не хочу.
— Ехать на Вишки?
— Не хочу. Не надо. Надо мимо…
— Хорошо. Будь по-твоему, — отозвался граф.
Прошло несколько дней однообразного пути по долам и лесам, по селам и местечкам, и наконец латышское сплошное население, появившееся кругом них, говорило графине Сапеге, что она уже в тех пределах, где родилась и где была когда-то счастлива… Счастливее!
Однажды на одном ночлеге до ее слуха коснулось знакомое название.
— Покорми лошадей в Юрровом боре! — сказал кто-то. «Где же мы едем!» — подумала Софья и встревожилась.
Оказалось, что графиня Сапега не ошиблась.
Они ехали чрез родные места и на другой день в сумерки, должны были остановиться для ночлега в том самом «виасибас намс» — постоялом дворе, где служил когда-то Карлус.
— Мы едем на Вишки? — решилась она сказать мужу.
— Да, — отозвался Сапега коротко и сухо.
— Зачем же?
— Не все ли равно.
— Нет. Не все равно. Мне это не «все равно»! Зачем же тогда… — дрогнувшим от волнения голосом произнесла графиня.
Сапега не ответил ни слова, но затем, чрез несколько минут, выговорил как бы в объясненье чего-то:
— Приедем к вечеру, ночуем в гостинице, а рано утром выедем. Что ж тут…
Графиня только подавила тяжелый вздох.
Она думала: «Да, конечно… Только проедем. Но я увижу дорогие места, и это только растравит мне сердечную боль…»
Чрез мгновенье молодая женщина видимо взволновалась.
«А если он жив?! Если он случайно очутится в Витках? Он всегда хотел наняться пастухом в Вишки. После нашей свадьбы мы тотчас должны были перейти туда».
«Если он жив, то непременно в Вишках», — решила наконец Софья, и сердце замерло в ней.
Когда чрез сутки карета графа Сапеги катила по живописной местности, графиня пытливо выглядывала в окно, и вдруг яркий румянец покрыл ее лицо. Она не удержалась и показала мужу…
— Вот!.. Я знаю… Это Красный холм… Это Саркан Калнэс! Так зовут! Я здесь бывала. Отсюда двенадцать верст до Вишек…
Сапега промолчал.
Графиня не произнесла более ни единого слова, но вся как бы ушла в зрение и не спускала глаз с окрестности; Все кругом становилось ей знакомее и знакомее…
— Акменс! Мой камень! — вскрикнула она вдруг.
Задумчивый Сапега невольно вздрогнул, но промолчал опять.
— Я на этом камне часто Яункундзе исполняла в игре… — произнесла Софья тихо, и сердце ее стало как-то странно стучать и замирать… «Сейчас Вишки! Сейчас Вишки! Сейчас Вишки!» — будто отстукивало оно в ней и сжималось томительно.
За ровным полем показалось жилье… Серенькие домики… Церковь… Вправо — лес…
— По этому лесу дорога в Дохабен! — произнесла графиня громко, но она уже не замечала, что говорит вслух. Она не владела собой.
Чрез полчаса церковь и серые домики, разбросанные среди ровной местности, были уже пред глазами путников, направо и налево от них, ибо карета въезжала в местечко.
Графиня, волновавшаяся все более, вдруг порывом двинулась и высунулась в открытое окошко кареты… За четверть версты, в поле, подымалась столбом пыль и, застилая яркое, заходящее солнце, распласталась по горизонту серо-красным облаком, с золотыми краями и как бы с заревом в выси. Дохабенская Яункундзе, как и всякая деревенская жительница, сразу поняла, что это за облако. В деревнях ввечеру его ожидают и выходят навстречу ему подростки, мальчишки, девчонки, а где их нет — и взрослые. К нему выходят радостно, приветливо, как бы с любовью.
Это облако поднимается стадом, возвращающимся с пастбища на ночлег домой.
Графиня уже различала вдали весь скот; ясно и отчетливо доносилось до ее уха мычанье, блеянье и вся дикая, но, милая музыка этих любимцев крестьянских, в которых половина всего достояния и благосостояния деревни.
«Но если он нанялся в Вишках?!»
Графиня Сапега всей силой воли напрягала свое зрение… Под этим серо-красным, будто зловеще сияющим облаком шевелилась, приближаясь, сплошная масса. Но понемногу она могла уже различить коров, овец, телят и свиней. Масса эта движется прямо, дорогой, лишь кой-где телята отбиваются в сторону…
Но вдруг большой бык вылетел на рысях вон из стада. За ним метнулась фигура… Человеческая фигура! Это пастух с кнутом… Пастух широкоплеч, высокого роста!.. Он на бегу двинул едва заметной рукой, и около него, на красноватом горизонте, мелькнула как бы длинная змея — кнут. Раздался сухой, четкий удар… Той раза развилась эта змея, и три звонких удара двинули стадо еще быстрее. Но в этой высокой фигуре пастуха, в движении его руки, привычно действующей кнутовищем, и в этих сухих звуках удара кнута сказалась что-то особенное для дохабенской Яункундзе, потому что графиня Сапега тихо ахнула и, лишившись чувств, опрокинулась в глубь кареты…
— Софья! Софья! — воскликнул граф в перепуге, и, высунувшись, Он отчаянно крикнул кучеру: — Пошел! Скорее!
Графиня быстро очнулась от легкого обморока.
Когда карета подкатила к постоялому двору, носившему громкое название «виасибас намс», бывавшая когда-то часто в этом доме графиня уже сознательно осматривалась и узнала дом.
Она тоскливо улыбнулась.
