— Эйт ност! Уходи вон! — глухо произнесла она, протягивая руку с деньгами.
— Это мне?..
— Бери… Ступай. Диес артевим! Бог с тобой!..
— А «он» не заругает? Не побьет?.. — взволнованно колебался Цуберка брать кошелек.
— Бери… Женись скорее и…
— Ладно. За меня Хевуска замуж хочет…
— Эйт ност. Эйт ност! — повторила тихо графиня, отвернувшись в сторону.
Ганц сжал кошелек в своем громадном кулаке и отчасти растерянно двинулся к дверям.
— Бог с тобой! — шепнула Софья по-русски ему вслед.
Мужик пролез в двери, а женщина осталась среди горницы, стояла недвижно и все смотрела на эту затворившуюся дверь…
Ей почудилось, что в груди ее будто оторвалось что-то, камнем упало на сердце и придавило его.
Солнце исчезло за краем земли, яркая позолота сошла со стен горницы, и все потемнело сразу… И как здесь кругом стало вдруг темно, так же темно сделалось будто и на душе Софьи. Будто кто-то умер вдруг! Или что-то умерло для нее, умерло в ней…
Но где же Цуберка? Где ее милый, обожаемый Цуберка, образ которого носила она в сердце своем? Здесь сейчас был не он. Так где же он? Неужели его не было никогда? Да что же это? Это колдовство!
Графиня трепетно, дрожащей рукой перекрестилась три раза и стала пугливо озираться…
— Что же мне делать? — шепнула она вслух.
Дверь отворилась, в горницу вошел граф и, тихо приблизясь, молча остановился пред женой. Софья вздрогнула, потом опустила голову, потупилась и так стояла.
Граф подошел ближе, но молчал…
Наконец Софья тихо двинулась к нему и, не поднимая головы, с опущенными руками, как бы не смея тронуть его, медленно прислонилась этой поникнутой головой к нему на грудь… Граф порывисто обнял жену и, страстно целуя, вымолвил:
— Полюбишь ты меня теперь?
— Да. Да… Так же, как любила его… Его! Не этого! Прости меня. Я не виновата! Это колдовство… Пойдем в церковь… Пойдем молиться. Я боюсь…
— Не бойся, дорогая… Я тебе поясню это колдовство! Я угадал верно… Ты любила не ганца Цуберку, а свою картину, портрет, не похожий на него, который нарисовали в твоем сердце — разлука и мечты…
