В душном вагоне пахло потом и пудрой, но Фрида сидела в оцепенении, не в силах ни встать и открыть окно, ни посмотреть на Барби с Эльзой, которые делили пакетик с лакричными шнурками, купленный на вокзале. Она постепенно расслаблялась, будто кто-то медленно распарывал тугие стежки, сковывавшие ее долгих двенадцать лет.
Мелькающие за окном узкие ноттингемские домики с выгребными ямами, обшарпанными деревянными заборами и провисшими бельевыми веревками таяли в черном облаке, вечно витающем над городом. По мере того как поезд набирал скорость, стук колес приобретал устойчивый ритм, ряды домов сменялись зелеными берегами, поросшими крапивой, ежевикой и норичником, а дальше простирались поля с пасущимися коровами, дубовые рощи, серебряные ручьи. Она улыбнулась, вспомнив прогулки с Монти в лесу, густой запах растоптанных колокольчиков и как они играли в Робин Гуда и деву Мэриан. Монти заставлял Фриду стоять под деревом, притворяясь связанной, чтобы он мог ее спасти.
– Я не хочу оставаться у бабушки, – ворвался в размышления голосок Барби. – Дедушка Чарльз всегда рассказывает одну и ту же сказку об адском пламени, и у него черные зубы.
– А на сколько ты уезжаешь,
Эльза аккуратно обмотала лакричную веревочку вокруг пальца и пососала.
– На две недели.
Глядя в широко раскрытые голубые глаза розовощеких дочерей, Фрида почувствовала прилив любви. Какие они хорошенькие в этих бело-розовых платьицах и шляпках в тон!
Фрида вновь повернулась к окну. Над вспаханными полями проносились, шумя крыльями, стаи птиц. Это стремительное движение будто отражало мысли, мечущиеся в ее голове. Она поздравит отца, проведет неделю с Лоренцо, вернется к Эрнесту и все обсудит. На этот раз она не убежит в слезах. И если… если Лоренцо вернется из Германии, он заменит ее детям отца. Как обещал.
Поезд подхватил и вернул гулким эхом слова: обещал, обещал, обещал…
Фрида тряхнула головой, чтобы отделаться от голосов. Сколько можно думать о других, гадать, что происходит в душе у Эрнеста, беспокоиться о том, что следует и не следует делать! Она любит своих детей, а они – ее. Все как-то уладится.
– Когда я вернусь, поедем в Лондонский зоопарк смотреть попугаев и обезьян. Хотите лимонных карамелек?
Фрида открыла дорожную сумку, порылась в ней и нащупала сверток с письмами Отто. Екнуло сердце. Вдруг захотелось достать письма, ощутить их запах, погладить и прочитать. Эти послания напоминали о том, кто она, кем может стать. Фрида сжала руку, и письма забились в ладони, как живые. Она закрыла глаза и прислушалась к стуку колес. Отто знал: ей суждено совершить нечто важное, в ее жизни будут цель и страсть. И в стуке рельсов она вновь услышала его слова.
Читая страстные признания, написанные неразборчивым почерком Отто, она улыбалась. Казалось, от бумаги исходит запах кафе «Стефани». В ту же секунду она будто вернулась в Мюнхен, вспомнила волнующую атмосферу, дарящую новые надежды. В ушах зазвучали, отодвинув в сторону Отто, слова графини цу Ревентлоу.
Барби увидела их первой. Головы в черных шляпах подпрыгивали вверх-вниз, рассматривая высыпавших из поезда людей. Бабушка – низенькая и пухлая, подбородок в складочку. Тетя Мод – высокая и костлявая, с тонкими отвисшими мочками ушей.
– Почему так поздно, Фрида? – сердито выговаривала бабушка, утирая лицо носовым платком. – Невыносимая жара! А еще только май. Где ваш носильщик? Вот тележка для чемоданов девочек. Мод, возьми их за руки!
Тетя Мод схватила Барби и Эльзу за руки.
– Привет, девочки, – выдохнула она. – Как прошла поездка?
Жилистые пальцы Мод крепко сжали ее ладошку.
– Мы ели лакричные шнурки, и лимонные карамельки, и мятные леденцы, и…
– Ты балуешь детей, Фрида.
Бабушка сердито пощелкала языком.
